Коныратбай Тынысбек,

заведующий кафедрой Казахского государственного женского педагогического университета, профессор искусствоведения

ДРЕВНИЕ НАПЕВЫ КОБЫЗА

В музыкальном инструментарии тюркоязычных народов Центральной Азии на протяжении многих веков функционируют типологически родственные инструменты - кобыз, гиджак, кеманча и кияк. Слово «кобыз» является общим для этих народностей, которым именуют то щипковые, то смычковые, то язычковые, то духовые инструменты. Таким образом, термин «кобыз» охватывает как хордофоны, так и аэрофоны.

Несмотря на наличие исследований о музыкальных инструментах казахского народа, этимология и семантика слова «кобыз» все еще остается невыясненной. Отдельные музыковедческие изыскания в основном ограничиваются описанием конструкции, звукоряда и способа исполнения рассматриваемого инструмента.

Можно полагать, что изначально слово «кобыз» означал музыкальный инструмент вообще. Казахи этим термином именовали струнно-смычковый кобыз, а киргизы – щипковый инструмент комуз. Различные наименования, встречающиеся у тюркоязычных народов Центральной Азии (кобыз, кияк, кеманча, гиджак и др.) также говорят о не безпочвенности нашей гипотезы. Функционирование в народной музыкальной терминологии однокорневых наименований с различными семантическими свойствами (кылкобыз, наркобыз, паркобыз, желкобыз, жезкобыз) лишний раз подтверждает вышеизложенную научную версию.

Вот как описал А.Ф.Эйхгорн указанный музыкальный инструмент: «Коус, известный также под именем кобыз. Большая скрипка о двух струнах из конского волоса, со смычком (очень древний и редкий экземпляр с подвешенными железными погремушками). Обыкновенный инструмент странствующих казахских рапсодов, на котором они аккомпонируют себе, исполняя баллады, легенды и эпические песни о народных героях».

«Коус» (кауыз) – шелуха зерна, которая имеет изогнутую грушевидную форму. Именно по этой форме сконструирован корпус смычкового кобыза. Видимо здесь и надо искать семантику рассматриваемого музыкального инструмента.

Современная этнологическая наука располагает многочисленными историческими сведениями, относящимися к античному периоду Центральной Азии. Известно, что на этой территории были многочисленные государства – Парфия и Бактрия, Эфталитское и Кушанское царства, которые к середине І тысячелетия до н.э. постепенно начали переходить к оседлому земледелию. На территории Мавреннахра, по данным античных историков, обитали тюркоязычные кочевые племена – саки и массагеты.

В работах С.П.Толстова, Н.И.Конрада, Л.Н.Гумилева и других ученых встречаются сведения о Кушанской империи. Изучение их культуры крайне необходимо, поскольку тюркоязычные народы Центральной Азии, образовавшиеся на почве скрещения древнетюркских племен – саков, массагетов, хуннов, уйсуней являются продолжателями культуры античного периода. В ту пору небывалого расцвета достигают такие виды искусства как скульптура и ремесленничество, широко развивается торговля; кочевые племена, меняя образ жизни, строят города, воздвигают сказочные минареты, разширяют земледелие.

Таким образом, у народов населявших территорию Мавреннахра постепенно формируется оседлый образ жизни. В этом историческом процессе не последнюю роль сыграли торговые отношения между Индией, Китаем и Центральной Азией («Шелковый путь»).

Археологические раскопки, произведенные на территории Средней Азии (Хорезмская, Таджикская и Южно-Туркменская комплексная экспедиции), свидетельствуют о том, что примитивный смычковый инструмент существовал еще с древнейших времен. В музыкознании существует догадка: не является ли кобыз совершенным видом лука– единственного дальнебойного оружия кочевых, воинствующих племен. В кобызовой музыке часто наблюдаются звукоподражательные элементы, столь характерные для раннего периода формирования музыкального мышления, когда примитивными средствами создавались образы птиц и зверей – тотемов.

Л.Н.Гумилев приводит весьма интересный факт о существовании кобыза среди древнетюркских племен. По данным И.Бичурина он пишет, что желтые тюрки, побывавшие в Китае 680 году, пользовались музыкальным инструментом купу («күбі» – Т.К.), звук которого обладал магическим воздействием. Проникновение в Китай струнно-смычкового инструмента из среды тюркоязычных племен отмечает и французский ученый д`Пулье.

Великий мыслитель Востока аль-Фараби в «Большой книге о музыке» описывает музыкальный смычковый инструмент. Раскрывая сущность этого описания Т.С.Вызго пишет: «В водной части «Книги об инструментах», где Фараби классифицирует инструменты, оно особо выделяет те струнные, на которых звук извлекается путем… трения о другие струны или что-либо подобное (в отличие от других, чьи струны приводятся в колебание шипком). Если высказанные cоображения верны, то слова Фараби – важное звено в цепи доказательств, аргументирующих давнее бытование в Средней Азии смычковых инструментов».

В памятниках материальной культуры средневековья смычковый инструмент (гиджак, кеманча, кияк) появляется лишь в ХІV-ХV вв. Примерно в то же время получает применение смычковый танбур, названный Дервишем Али учителем всех музыкальных инструментов.

В музыкальном трактате Дервиша Али кобыз упоминается как нежный, мелодичный инструмент. По другим источникам не трудно установить, что в ту эпоху были широко распространены такие музыкальные инструменты, как кобыз, ребаб, гиджак, канун, танбур, дутар, многие из которых генетически родственны к смычковому кобызу.

Древность кобыза А.Маргулан обосновывает тем, что «вид кобыза как магического инструмента отчасти связан с культом лебедя (аққу), который был вообще одним из древних тотемов казахов».

Многие ученые по праву называют Среднюю Азию родиной струнно-смычковых инструментов. Об этом вразумительно писал В.Бахман. По определению Н.Будашкина смычковый инструмент заимствован славянами у азиатских народов.

Трудно согласиться с мнением, когда отдельные исследователи пытаются доказать ближне-восточное происхождение смычкового инструмента. Прототип рассматриваемого кобыза существовал в Средней Азии еще задолго до прихода ислама. Кроме того, ислам как религиозно-государственная идеология противился прогрессу музыки. Поэтому на данном этапе трудно определить степень проникновения восточной культуры, когда народы Средней Азии оказались под игом арабских завоевателей (712 г.) и шла полная арабизация. Необходимо лишь отметить, что ислам, возникший на почве скрещения обрядовых пережитков домусульманских культов, проникал в Среднюю Азию не так активно, как, например, в Ирак и Египет. Поэтому с приходом ислама происходит не полное разрушение, о лишь торможение развития традиционной культуры тюрков.

Культовое назначение многих древних музыкальных инструментов неоспоримо: «Следы древних связей ребаба с культовыми обрядами сохранились на протяжении веков, о чем свидетельствуют данные средневековой литературы… о том же говорит участие ребаба в похоронном обряде…Не здесь ли кроется объяснение загадочных зубцов «отростков» на корпусе инструмента, чей силуэт в далеком прошлом, возможно символизировал фигуру человека, совершающего какой-то религиозный обряд или магический ритуал», - пишет Т.С.Вызго.

На протяжении многих веков кобыз имел культовое назначение и был связан с обрядами шаманства. Именно в недрах шаманизма - ранней форма религии тюрков возникали древние напевы кобыза.

Бурятский ученый Д.Банзаров считал шаманство «черной верой» кочевников, точнее язычеством. Арабы же называли шаманов яжус-мажусами. Наиболее полное определение шаманизму дал Ч.Валиханов: «Шаман – человек, одаренный волшебством и знанием выше других, он поэт, музыкант, прорицатель и вместе с тем врач» [6]. В основе шаманизма лежит политеизм, где наряду с обожествлением человека – духа предков, наблюдаются следы анимизма, тотемизма и зороастризма. Но основным мотивом в шаманизме является воспевание культа предков.

В мифологических сказках и легендах, включая героический эпос казахского народа, можно заметить, что у древних тюрков и западных монголов духами становятся живые люди. В одном случае онгоны носят общеплеменной, а в другом семейный характер. Общеплеменные онгоны считаются мертвыми, а семейные – живыми. Это говорит о том, что шаманизм был верой патриархального общества.

Если Л.Потапов возникновение шаманства на Алтае относит к V тысячелетию до н.э., то Л.Гумилев приводит интересный факт о существовании шаманов и среди женщин. Это подтверждается еще и тем, что в миниатюрах раннего средневековья найдено изображение женщины, держащей в руках гиджак со смычком. Отсюда можно заключить, что шаманы (баксы) могли выходить и из числа женщин. Этот факт уводит начало формирования шаманизма в эпоху матриархата.

В казахских легендах фигурируют имена многих шаманов. Наибольшую известность из них представляют имена Баба-Гумара, Коркыта и Койлыбая, которые встречаются в легендах народов Средней Азии, а также в «Книге моего деда Коркута». Первый относится к эпохе тюркского каганата, второй ко времени огузо-кипчакского объединения ІХ-ХІ веков.

В «Книги моего деда Коркыта» огузы не знают многоженства. Это говорит о том, что в ту пору у степных кочевников еще не было феодализма. Во всех двенадцати сказаниях описывается дофеодальный быт кочевых племен. Ценность указанного памятника заключается в том, что в ней очень много исторических, языково-литературных, этническо-ономастических, легендарно-мифологических, бытово-культурных и протомузыкальных сведений.

Имя Коркыта фигурирует во многих легендах, сформировавшихся по следам исторических впечатлений народа. Поэтому одни ученые считают его исторической личностью, другие – собирательным фольклорным образом. Лишь в период «1300-летия «Книги моего деда Коркыта» (1999 г.) были высказаны суждения исторического порядка. Однако при определении эпохи Коркыта мнения вновь разошлись: Коркыт оказался исторической личностью VІІІ, ІХ и Х-ХІ веков.

По данным средневековых историков-летописцев Абулгази и Рашид ад-Дина, а также видного огузоведа С.Г.Агаджанова в VІІІ веке огузские племена обитали на территории Джете – Семиречья. В конце VІІІ века, в связи с активизацией местных караханидов, они были вытеснены на нижнее течение Сырдарьи. Территорию от Саурана до Жанкента – столицы огузского объединения они занимали вплоть до Х-ХІ веков. Следовательно, надо полагать, что Коркыт жил в присырдарьинский период огузов, откуда они, несколько позднее, откочевали на побережье Жейхуна (Окса) – Амударьи. Косвенным подтверждением этой гипотезы может служить надгробное сооружение, построенное Коркыту в незапамятные времена. Оно было разрушено и смыто течением Сырдарьи лишь в первой половине ХХ века.

Относительно возраста Коркыта существуют различные сведения. Так, если по данным «Родословная туркмен» хивинского правителя Абулгазы Бахадур-хана Коркыт умер в возрасте 95-ти лет, то по данным монгольского летописца Рашид ад-Дина Коркыт прожил 295 лет.

Мы склонны считать, что Коркыт жил в эпоху раннего средневековья, когда осложнилась борьба между исламом и шаманизмом, с одной стороны, идеологией ислама и наукой - с другой; когда усторела древняя установка Платона о двойственности души и телы человека, развернулась непримеримая полемика между астрологией и астрономией, политеизмом и монотеизмом; когда во всей Средней Азии возникает всеобщий интерес к учению Аристотеля. Эта идейная борьба порождает таких выдающихся людей, как аль-Фараби, аль-Бируни, Ибн-Сина в письменности, Коркыта - в народной поэзии и музыке.

Коркыт считается большим эпическим сказителем огузо-кипчакского объединения (улуса), одним из создателей музыкальной культуры тюркоязычных народов – казахов, туркмен, азербайжанов и анатолийских тюрков. В сказаниях Коркыта восхваляется культ кобыза, который ценится ими выше всякой религии. Каждый огузский батыр, отправляясь в путь, носил с собой кобыз. В военных походах звучали древние напевы кобыза, способные воодушевить воинов к предстоящей битве. Словом, все эпические сказания исполнялись под сопровождение кобыза, с помощью которого кочевые племена Центральной Азии выражали свои думы и чаяния, воспевали героизм своих предков.

В казахском фольклоре очень много легенд о Коркыте. Одна из них связана с натурой самого Коркыта. В этой популярной легенде говорится, что Коркыт бежал от смерти. Но куда бы ни ходил, он встречает двух людей, которые роют его могилу. Убедившись, что на суще человека ожидает только смерть, Коркут, на своем волшебном ковре, перебирается на Сырдарью. Однако и там его настигает смерть: он умирает от укуса змеи.

В другой легенде говорится, что Коркыт был первым создателем музыкального инструмента – кобыза, корпус которого облицевал кожей своего верблюда.

Есть легенда, связанная с волшебной силой музыки Коркыта. В ней говорится, что сорок девушек отправились на побережья Сырдарьи, чтобы услышать магические напевы кобыза. В пути все они умирают от жажды, за исключением хромой девушки, которая с трудом преодолевает песчаные степи Кызылкума. Однако не найдя Сырдарьи, она также умирает от жажды. Надгробное сооружение, именуемое «Ақсақ қыз» и поныне находится близ от станции Коркыт Кармакчинского района Кызылординской области.

Кобызовые кюи казахи считают волшебными. Говорят, что однажды Коркыт подключил свой кобыз на конную скачку – байге, когда для награды была названа девушка по имени Арубике. Привязав кобыз к дереву Коркыт пировал в гуще народа. Когда все кони ускакали и скрылись, взбушевавшийся кобыз Коркыта, с корнем вырвав березу, поднимается ввысь и первым достигает финиша. Когда кобыз приближался к аулу разнеслась сильная буря, от которой полетели все кибитки. Киргизы говорят, что такой же магической силой обладал Келдибек – один из первых сказителей эпоса «Манас».

Напевы кобыза несколько отличаются от домбровой музыки казахского народа. В XIX веке шаманы сильно противились обнародованию кобыза, запрещали играть на нем в многолюдных местах, тем придавая инструменту магическо-таинственный характер. В силу этого шаманские напевы стали изчезать. Так постепенно формируется кобызовая инструментальная музыка, вобравшая в себя ритуальные напевы шаманов-кобызистов. Несмотря на исчезновения баксы как «пережитка темного прошлого» (А.Затаевич), их напевы остались и преобразовались в стройную инструментальную форму – кюй.

В казахской степи немало последователей Коркыта, продолживших музыкально-эпическую традицию кочевых племен. «Музыкально-поэтическая традиция, созданная древним мыслителем, поэтом и музыкантом Коркытом, - пишет М.О.Ауэзов, - живо воспринято его великим современником Абунасыр аль-Фараби, великим гражданином города Фараба или Отрара на Сырдарье, от которого он взял свою знаменитую фамилию». В отличие от Коркыта Фараби создает основы теории музыки, изучает систему музыкальных звуков, их физические свойства, всемирную известность получает его трактат «Большая книга о музыке».

Позднее в ХV-ХVIII вв. в казахской степи появляется целая плеяда выдающихся сказителей – жырау, как Асан Кайгы, Казтуган, Доспамбет, Шалгез, Татикара, Бухар и др., которые перекладывали напевы кобыза на домбру. Если ранее «все степные джиры исполнялись под сопровождение кобыза» (Ч.Валиханов), то с той поры начинает бурно развивается и домбровая музыка. Это происходило вплоть до конца ХІХ и начало ХХ века. Здесь же необходимо подчеркнуть историческую роль сказителей, которые ввели домбровую музыку в культурный обиход казахского народа.

Но это не означает, что инструмент типа домбры появился в музыкальном инструментарии казахов значительно позже. Как мы уже отметили, аналогичные инструменты (танбур, дутар, комуз) существовали издревле, в том числе у тюркоязычных народов Средней Азии и Казахстана.

В исторических источниках имеются многочисленные сведения о разновидностях домбры. Например, если танбур известен нам как щипковый инструмент, то аш-Ширази (1236-1310) впервые упоминает о смычковом танбуре. Вполне возможно, что танбур, описываемый в работах позднейших авторов, является струнно-смычковым инструментом. В таком случае шипковый танбур будет представлять собой стадиально позднюю разновидность данного инструмента. Если так, то мы должны будем согласиться с утверждением Б.Уахатова, который писал: «Казахские эпические песни или песни шамана-баксы исполнялись зачастую под аккомпонемент старинного смычкового инструмента кобыза, а маленькие лирические песни пелись в сопровождении домбры или сырная».

Остается добавить, что эпические сказания представляют собой более древний, а лирические песни более поздний пласт народного музыкального фольклора.

Известно, что в результате бурного расцвета музыкальной культуры в конце ХІХ и начале ХХ вв. появилась целая плеяда блистательных имен: Курмангазы, Даулеткерея, Казангапа, Сейтека, Байсерке, Сармалая, Мамена – в инструментальной, Мади, Мухита, Ахан-сере, Биржан-сал, Жаяу Мусы – в песенной культуре. Этот расцвет представляет собой вершину народно-профессиональной музыкальной культуры казахского народа, уходящего своими корнями в глубь многих столетий.

Говоря о бурном подъеме музыкальной культуры мы не должны забывать и об историко-культурных истоках – этапах формирования музыкального языка и мышления. Ибо в этом процессе немаловажная роль отводится древним напевам кобыза, напоминающим нам отголоски прошлых лет. Можно смело сказать, что именно кабызовые напевы, формировавшиеся в рамках музыкально-эпической традиции древнетюркских племен, представляют собой наиболее древний пласт музыкальной интонации и ритмики, одним словом, протомузыки казахов. На фоне этого процесса постепенно выкристаллизовывался инструментальный жанр, представляя собой сплав этническо-исторического и эстетического мышления.

Кобыз – древний музыкальный инструмент, из струн которого извлекаются звуки с особым эмоциональным воздействием. Слушая кобызовые кюи, дошедшие до нас в рамках фольклорной традиции, мы ощущаем красоту, глубину и величие его музыкального напева.

Кобызовые кюи – частица огузо-кипчакской культуры, сохранившаяся на казахской земле. Следовательно, мы имеем полное право гордится кобызовой музыкальной культурой, вобравшей в себя наиболее древние и характерные черты музыкального языка и мышления древнетюркских племен, как своим великим национальным достоянием.