Алимбетова
Р.В.
Таразский государственный
университет им. М.Х.Дулати
«С насмешливым умом и добрым сердцем»
В июле 2015
года мир будем отмечать 204 лет со дня рождения Уильяма Мейкписа Теккерея
(1811-1863). Если спросить современного читателя, какие произведения Теккерея
ему известны, он назовет в первую очередь «Ярмарку тщеславия». Конечно, это
самое известное произведение писателя, занимающее особое место в его творческой
судьбе и в английской литературе XIX века. И все-таки жаль, что из огромного наследия классика
читатель знает только этот роман.
Драма
Теккерея, писателя по своему мироощущению скорее близкого к нашему времени, чем
к своему XVIII веку, была в том, что
он всегда словно бы находился в тени Диккенса. Литературная судьба этих
талантливых писателей-современников сложилась совершенно по-разному. Одного
совсем еще юношей слава одарила всеми благами, любовь читателей сопутствовала
ему до последнего вздоха и даже после смерти. Другой был обречен на
литературную поденщину, на безвестное существование под многочисленными
псевдонимами. «Этот литературный труд без разбора и системы, который вынуждает
человека растрачивать умственные силы на множество мелочей, каждую неделю
изготовлять новую серию статей на разные темы, чтобы оплатить неизбежный счет
мясника, погубил не одного талантливого писателя со времен Филдинга», - с
горечью писал Теккерей. Только опубликовав «Ярмарку тщеславия», всего за
пятнадцать лет до смерти, уже немолодым, усталым и больным, он вошел в число
великих. Наконец английской публике стало известно настоящее имя писателя. В
такой безвестности был повинен отчасти сам Теккерей: не уверенный в своих
силах, в читательском признании, он скрывался за многочисленными псевдонимами.
Желтоплющ, Фиц Будл, Айки Соломонз, Гагаган, Кэтрин Хэйез, Теофиль Вагстафф,
Микель Анджело Титмарш – далеко не полный список псевдонимов, под которыми он
печатался в журналах «Таймс», «Фрэзерс», «Панч» и многих других. Поэтому
публика и критики не всегда ассоциировали остроумные, яркие скетчи и очерки
писателя с его именем. Подыскивая автором для «Эдинбургского обозрения»,
главный редактор этого журнала спрашивал своего друга, знает ли он о некоем
Теккерее, у которого бойкое перо.
Однако
«Ярмарку тщеславия» ожидал неоднозначный прием. Современники писателя, в первую
очередь его собратья по перу, были поражены глубиной мысли автора,
монументальностью созданной в романе картины, емкостью образа «ярмарки
житейской суеты» - символа человеческого существования, тонкостью психологических
характеристик. Но они не могли принять едкой иронии и скептицизма писателя. «С
каким облегчением я обратился после ужасающего цинизма «Ярмарки тщеславия» к
лучезарной доброте «Домби и сына»!» - писал Томас Карлейль.
Викторианский
читатель привык к категоричности нравственных оценок, к строгому делению на
добрых и злых – в конце романа порок должен быть наказан, а добродетель должна
восторжествовать. Действующих лиц «Ярмарки тщеславия», в подзаголовке которого
значится «роман без героя», невозможно разделить на добрых и злых. Автор
показывает персонажей с разных сторон. Создается впечатление, что он боится
упустить даже самое незначительное проявление характера, избегая однозначных
определений. Этот принцип изображения человека был слишком новым, писателям
конца века только предстоит его разработать, а полностью он будет освоен лишь в
ХХ в. Современники Теккерея не поняли и даже посчитали серьезным недостатком
романа пантомиму с Кукольником и героями-марионетками – главное орудие сатиры
романиста. Не разглядела сатирического таланта Теккерея и его близкий друг и
почитатель Элизабет Браунинг, увидевшая в романе лишь злобу и боль, которые «не
очищают и не возвышают душу».
Все чаще в
рецензиях и статьях рядом с именем
писателя стало мелькать определение-оценка циник. Отчасти Теккерей сам дал для
этого повод. Его острый язык, беспощадные шутки, высмеивающие ходульные чувства
и затасканные мысли, все неестественное, вычурное, неискреннее, с легкостью
умножали ряды его недоброжелателей. Для Теккерея, последователя английских
просветителей, мерилом настоящего искусства были разум и природа.
В критике
распространено мнение о негативном отношении Теккерея к романтикам. Это не
совсем так. Он не принимал некоторые положения романтической эстетики, ему
претили экзальтация, наигранность чувств, преувеличения и крайности. Теккерей
настойчиво подчеркивал, что он изображает обычных, часто слабых людей. Это тоже
вызывало недоумение у современников. Любая поза, неестественность,
самолюбование и самооправдание, в чем бы они ни проявлялись – в литературе,
философии или обычной жизни, - получали резкий отпор с его стороны.
«Мистическая философия» В.Гюго заслонила от него величие автора «Отверженных».
В пылу полемики он писал: «Тяжел удел пророков и людей того возвышенного
положения, какое занимает месье Виктор Гюго: им возбраняется вести себя как
прочим смертным и волей-неволей приходится хранить величие и тайну…пророк Гюго
не может даже малость исполнить в простоте и ищет для всего особую причину».
Само
понятие кумира было чуждо Теккерею. Все его коллеги благоговейно склонялись
перед Вальтером Скоттом, патриархом английской литературы, отцом современного
английского романа. И Теккерей считал себя его учеником: влияние Скотта
чувствуется в его исторических романах. Но видел он и слабости Скотта: прежде
всего просчеты его психологизма, некоторую искусственность сюжетов, что и
показал в своих остроумных пародиях – «Опыт продолжения романа Вальтера Скотта
«Айвенго», «Ревека и Ровена». Своими же серьезными книгами: «Историей Генри
Эсмонда», его любимым детищем, которое он хотел оставить после себя как
визитную карточку, и «Виргинцами» - доказал, что его романы – новый, более
зрелый, по сравнению со Скоттом, этап в развитии исторической прозы.
Романтикам,
как нередко они сами говорили, необходимы были особые условия для творчества
(личные драмы, дальние путешествия). Теккерей с каким-то особым упрямством
говорил о писательстве как о ремесле, смеялся над рассуждениями о вдохновении,
музе, считая их уловками бездельников. Не жди вдохновения, работай каждый день,
неважно, хорошее у тебя настроение или отчаянно плохое, отрабатывай руку, учись
копировать природу, будь профессионалом – вот уроки Теккерея начинающим
писателям. Но при этом Теккерей, вдумчивый и тонкий критик, способен был видеть
в открытиях романтиков новаторское, ценное. Вордсворт, с его точки зрения,
велик, потому что сумел заставить поэзию говорить простым, естественным языком.
Особенно
внимательно Теккерей изучал метод романтической иронии. В иронии, пронизывающей
его собственные произведения, отчетливо слышатся отголоски иронии романтиков.
Как справедливо заметил Г.К.Честертон, «Замысел «Книги снобов» мог бы с тем же
успехом принадлежать Диккенсу… и многим другим современникам Теккерея. Однако
только одному Теккерею мог прийти в голову поразительно трогательный
подзаголовок: «Написанная одним из них».
Отдельного
разговора заслуживают отношения Теккерея с великим «неисправимым романтиком»
Диккенсом. Не принимая в целом его эстетики, в которой немало романтических
черт, часто споря с ним о судьбах реалистического романа, он высоко ценил
Диккенса, его «божественный дар», яркий юмор, сатирические обличения, высокую
гуманистическую проповедь, перед которой смолкают все критические суждения. И Теккерей
прекрасно понимал, что уступает своему современнику в главном - в умении открыть любое сердце. Как ни были
непохожи эти писатели, все же много их объединяло. Это ответственное,
нравственное отношение к искусству, задачам писателя. Воспитывать ум, смягчать
сердца, учить сострадать ближнему, обличать порок – вот принципы, которым
следовали оба романиста.
Скептик
по натуре, склонный к наблюдению и анализу, Теккерей – пример художника,
сатирический дар которого сочетался с ярко выраженной эмоциональностью. Сила
его нравственного и эстетического воздействия – во всепроникающей иронии.
Отчасти именно она повинна в том, что Теккерея не понимали или понимали
превратно. Перечитывая сегодня программную лекцию Теккерея «Милосердие и юмор»,
созданную полтора века назад, как могло случиться, что ее автора так часто
называли циником, мизантропом. Он же, устав от этого несмолкающего хора
недоброжелателей и оставив надежду что-либо доказать, отдал дочерям суровый
приказ: «Никаких биографий!». И они сделали все возможное, чтобы затруднить
доступ к личным бумагам, черновикам, переписке. Первое научное исследование
Теккерея, монография Гордона Рэя, появилось лишь в 40-е годы ХХ века, и не в
Англии, а в США, а биографии писателя еще позже.
И
все же, что это был за человек? Джентльмен – так называли Теккерея все, кому
хоть раз довелось лично столкнуться с ним в жизни, совсем нелегкой для него.
Банк, в который были вложены его деньги, оставленные отцом, прогорел, и
Кембридж, где Теккерей учился на юридическом факультете, так и остался
неоконченным. Нужно было работать, чтобы содержать семью. Браку Теккерея не суждено
было быть счастливым: его жена Изабелла Шоу страдала душевным недугом, который
усилился после рождения второй дочери. Всю жизнь Теккерея мучил ужас перед
нищетой, поэтому он никогда не отказывался от работы. Кроме работы в журналах в
качестве художника и литературного критика, он выступал с лекциями, ездил
корреспондентом в Ирландию, США, Италию, Бельгию, на Ближний Восток. Его
подгонял страх, что в случае смерти дочери могут остаться без средств к
существованию. Поэтому и после публикации «Ярмарки тщеславия», когда, казалось,
материальное положение стало надежным, он так же много работал и не щадил себя.
За это он заплатил ранней смертью – в 53 года.
Свои
невзгоды – душевную болезнь жены, необходимость самому воспитывать дочерей – он
нес с достоинством, не жалуясь, не сетуя на судьбу, не требуя к себе
сочувствия. Напротив, мало кто был посвящен в его тайну. Столь же достойно
Теккерей встретил и второй удар судьбы – разрыв с Джейн Брукфилд, женой его
близкого друга, женщиной, которую он беззаветно любил. Поскольку им не суждено
было соединить свои судьбы, он уничтожил все, что могло бы скомпрометировать ее
или бросить тень на доброе имя его дочерей.
Тот,
кого молва называла циником мизантропом, скептиком, был мягким, отзывчивым,
очень терпимым, но и легко ранимым человеком. Чужая беда быстро становилась его
болью, и помогал он не только добрым советом, но и делом. Многих он ободрял в
тяжелые моменты, многим помогал деньгами. Особенно трогательно Теккерей
заботился о старых художниках и актерах. Известно, что одной пожилой актрисе,
оставшейся без помощи, он регулярно посылал коробочку с лекарством, где на
самом деле лежали монеты, а на крышке было написано его рукой: «Принимать по
одной в особо трудную минуту». И в ссоре с Диккенсом этот «циник» вел себя в
высшей степени благородно. Вспыльчивый, легко ранимый Диккенс поверил анонимной
публикации, будто бы Теккерей рассказывал в клубе о его личной жизни. Само
предположение это было оскорбительно для Теккерея. Разгорелся скандал, который
Теккерей погасил, первым протянув Диккенсу руку примирения. Этот случай как
нельзя лучшей характеризует Теккерея, который сказал как-то фразу, ставшую
крылатой: «С насмешливым умом и добрым сердцем».
Литература: