В.В. Попов, Т.П. Агафонова

НАУЧНАЯ РАЦИОНАЛЬНОСТЬ В НАУКЕ

Одним из приоритетных источников современного многообразия в отношении понимания рациональности стали исследования, которые были связаны с проблемой научной рациональности. Фактически сама проблема научной рациональности была сформулирована К. Поппером, который во многом связывал этот термин с исследованиями в рамках попытки отделения сферы научного знания от различных вненаучных источников, которые будут содержаться в том или ином конкретном исследовании, и вообще от всей сферы ненаучного. Конечно, за К. Поппером можно оставить развернутую характеристику данного понятия, но само это понятие отражало те установки, которые следовали из самой кризисной ситуации научной рациональности. Как показало последующее развитие науки, многие моменты классической рациональности так или иначе перешли в научную рациональность. Большинство специалистов, ученых, философов сохранили за научной рациональностью параметры неизменности, вневременности, подчиненности строгим законам науки.

Так, В.С. Швырев считает, что «рациональность в науке начинает рассматриваться только в плане технологии реализации отдельных парадигм и исследовательских программ, как внутрипарадигмальная рациональность, нормы и критерии которой действуют только в рамках соответствующей замкнутой концептуальной системы» [1, с. 29].

За научной рациональностью был закреплен статус того, что она выступает как метод исследования, позволяющий говорить об определенной оценке тех или иных научных утверждений. Фактически такое научное понимание рациональности является далеко не единым и, в значительной степени, не отражает реалий именно нынешнего этапа развития науки. Однако, в недавнем прошлом, в рамках неопозитивистской традиции, научная рациональность выступала своеобразным критерием, по которому можно было знание отделить от незнания или ложного знания.

Обратим внимание на то, что научная рациональность имеет достаточно сильный оценочный момент, и в этом смысле можно говорить об определенной идеализации данного понятия. Но в итоге в нем выражается не только и не столько специфика научной методологии, сколько сама стратегия, при которой научное познание изначально признается приоритетным относительно любой сферы ненаучного характера.

Различные подходы к пониманию научной рациональности содержат мысль о том, что представляет из себя познание реальности и каковы реальные возможности и условия ее познания. В рамках научной рациональности становится вполне очевидным, что наиболее адекватной формой познания рациональности будет форма, соответствующая достижению реальности, которая в большей степени построена на принципах формализации. В этой связи, конечно, следует отметить, что подобная интерпретация научной рациональности фактически тождественна демонстрации ее ограниченности в плане развития науки. На это обратили внимание многие исследователи концепции научной рациональности [1], [2], [3].

Современные дискуссии относительно проблемы классической рациональности не могут обойти те ее аспекты, которые были рассмотрены и представлены М. Вебером и которые имеют серьезное значение для современных исследований социума, человеческого поведения, моделей выбора тех или иных способов человеческой деятельности. Фактически современная дискуссия основывается на так называемой дихотомии «рациональных» и «традиционных» обществ, которую М. Вебер применил для констатации капитализма как высшей формы исторического развития.

В рамках веберовской концепции были выделены два типа рациональности – целевая и ценностная. Такое деление для М. Вебера связано с различиями и со спецификой определения рациональности в различных типах общественных систем, что давало ему возможность выстроить некоторую иерархию рациональностей на основе различных социокультурных моментов в рамках деятельностного подхода к социуму.

Ряд ученых гипертрофируют значение целевой и ценностной рациональности именно в рамках их значения исключительно для рассмотрения социокультурных и общественно-политических аспектов, связанных с веберовской концепцией. На наш взгляд, следует целерациональность и ценностную рациональность рассматривать шире, так как веберовская позиция вполне предполагает и ее расширенную трактовку, которая может вполне нормально работать, пусть в локальных сферах развития обществознания, но тем не менее может быть весьма полезной особенно для того этапа развития рациональности, который, например, В.С. Степин определил как постнеклассический этап [4, с. 41]. В этой связи обратим внимание на то, что фактически представление о целерациональной деятельности остается неполным ввиду того, что, во-первых, результаты деятельности, особенно в плане перспектив, остаются, тем не менее, непрогнозируемыми, а, во-вторых, сам субъект обладает такой системой ценностей и целей, которые между собой часто находятся в противоречии. Кстати, это и является одним из аспектов, связанных с развитием веберовской концепции ценностной рациональности, то есть учет ее концептуальных особенностей и вывод их за пределы веберского контекста с переведением в ту систему, которая для исследователей является противоречивой.

Е.М. Сергейчик справедливо отмечает, что «целерациональная деятельность есть деятельность ценностноориентирующая, ибо все элементы культуры, на фоне которых она разворачивается, всегда имеют то или иное значение для человека, то есть выступают в качестве ценностей. Ценности не есть свойства предметов и не коренятся в сознании человека, но являются результатом и условием коммуникативной человеческой деятельности, в ходе которой устанавливаются значения всего существующего для человека. Поэтому ценность есть значимость любых объектов окружающего мира, направляющих, мотивирующих человеческую деятельность» [5, с. 454-455].

Рациональность нередко понимается как определенное следование некоторым методологическим правилам. Но эта трактовка, на что обратили внимание Л. Бергстрем, Т. Кун, И. Лакатос, противоречит самому факту научного прогресса, который представляет собой рациональный процесс, несмотря на неизбежное нарушение некоторых методологических стандартов. В этой связи сами нормы должны быть приняты и поняты как определение цели науки, и тогда рациональность будет определена как деятельность на основе мотивов и целей. Но, с одной стороны, понятие «рациональность» требует учета элемента рефлексивности, и в связи с этим его следует определять как выражение некоторого убеждения в том, что сама деятельность имеет под собой вполне достаточное основание. С другой стороны, нельзя не обратить внимания на то, что приоритетную роль в этой связи играет характер получаемого результата; и тогда речь идет о таком понимании рациональности, при котором она связана с сознательным и обоснованным выбором наилучшего из альтернативных вариантов. Сам результат в таком случае направлен на достижение некоторых целей и стремлений познающего субъекта. Этот факт будет зафиксирован в определении рациональности как максимальной полезности, что нередко используется в теории принятия решений, в теории игр и т.д.

Подобные варианты, с точки зрения Л. Бергстрема, в принципе реализуют традиционные для европейской культуры, в частности для европейской философии, концепции, анализирующие рациональность с точки зрения таких понятий, как рационально-эмпирическое.

Одной из таких концепций является концепция Ю. Хабермаса, которая связана с так называемой «новой волной» понимания рациональности, в рамках которой Ю. Хабермас представляет свою собственную модель рациональности, которую называет «коммуникативной рациональностью» [6, с. 25].

В рамках данной теории коммуникативные действия рассматриваются фактически как три взаимосвязанные, взаимодополняемые друг другом исследовательские схемы. Во-первых, когда речь идет о понятии «коммуникативная рациональность», то имеется в виду, что она направлена против редуцирования человеческого разума до роли регулятора контроля за общением. Во-вторых, представляется модель общества, в рамках которой концепция внутреннего мира отдельной личности и социум связаны не просто какими-то лингвистическими связками, а в широком смысле являются объектом анализа с точки зрения коммуникативной рациональности. В-третьих, в данном случае это понимается как теория познания и теория действия на современном этапе.

В настоящее время неясными становятся те основные параметры, по которым должно происходить уточнение самого понятия «рациональность». По мнению ряда авторов, возникла проблема, связанная с множественностью вариантов рациональности или, как их часто называют, типами рациональности, но эти типы на данном этапе скорее создают множественность в ее интерпретации, чем указывают на какой-то единый компромисс.

ЛИТЕРАТУРА

1. Швырев В.С. Рациональность как ценность культуры. М., 2003. 160 с.

2. Автономова Н.С. Новый рационализм // Вопросы философии. 1989. № 3. С. 10 – 18.

3. Башляр Г. Научный рационализм. М. – СПб., 2000. 395 с.

4. Степин В.С. Деятельностная концепция знания (дискуссия с Игорем Алексеевым) // Вопросы философии. 1997. № 8. С. 42-51.

5. Сергейчик Е.М. Философия истории. СПб., 2002. 520 с.

6. Хабермас Ю. Понятие индивидуальности // Вопросы философии. 1989. № 2. С.35-40.