История /2

История /2. Общая история

К.и.н. Сироткина Е. В.

Тамбовский филиал Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ, Россия

Стереотипы восприятия друг друга австрийскими и российскими политиками друг друга после окончания наполеоновских войн

После окончания наполеоновских войн Австрии и России предстояло вновь найти общий язык, тем более что обе они нуждались во взаимной поддержке для противостояния общим угрозам и проблемам новой эпохи. Поскольку в России и в Австрии, в отличие от Англии и Франции, и в первой половине XIX в. внешняя политика по преимуществу продолжала оставаться «династическим делом», личности императоров и их министров, их мысли и поступки по прежнему привлекали самое пристальное внимание.

Вообще политические идеи русского царя вызвали настороженную реакцию, да и сам он казался своим коллегам-прагматикам несколько странным и непонятным. Австрийцы, особенно заинтересованные в налаживание диалога с Россией, тем сильнее были заняты желанием понять этого «загадочного русского сфинкса» и соответственно той политики, которую он намеревался проводить. В 1829 г., уже после смерти Александра I, Меттерних издал свои заметки, в которых изложил свои впечатления и размышления о русском царе.

Меттерних признавал, что нарисовать образ императора Александра I – задача чрезвычайно трудная. Наиболее точную характеристику, по словам Меттерниха, дал русскому царю Наполеон в беседе с ним в 1810 г. (заметим, что Меттерних обратился к мнению человека, явно враждебно настроенного по отношению к Александру I): «Прекрасно, продолжал Наполеон, но ход событий может еще раз сблизить вас с этим государем; император Александр привлекательная личность, обладающая особенным даром очаровывать людей, приходящих в соприкосновение с ним. Будь я человеком, способным подчиняться непосредственным впечатлениям, я мог бы предаться ему всей душой. Рядом со столькими умственными дарованиями и с необыкновенной обворожительностью обращения, во всем его существе есть однако что-то неуловимое, чего даже я определить не сумею иначе, как сказав, что у него во всех отношениях чувствуется недостаток «чего-то». И самое странное при этом то обстоятельство, что никогда нельзя заранее предвидеть, чего именно в данном случае и в данных условиях не хватает, а равно и то, что недохватывающий кусочек видоизменчив до бесконечности»[1].

Меттерних писал, что его отношения с русским царем развивались «при постоянном колебании расположения» от полного доверия до более или менее явной холодности и даже личных и открытых нападок со стороны Александра I. С неустойчивым и крайне противоречивым характером царя связывал Меттерних и колебания в политической линии, проводимой Российской империей. Характер царя представлял, по мнению австрийского канцлера, «странную смесь мужественных качеств с женскими слабостями. Император Александр был несомненно умен, но ум его, тонкий и проницательный, был лишен глубины. Он также легко заблуждался вследствие решительной склонности к ложным теориям. Излюбленные идеи всегда одерживали верх в его мнении; он усваивал их по внезапному вдохновению и отдавался им крайне горячо; вскоре они овладевали им настолько, что подчиняли его волю внушителям этих идей. Подобные идеи приобретали быстро в его глазах значение системы; при его впечатлительности и необычайной подвижности мысли, системы, которые он схватывал, не сплачивались между собой, а вытесняли одна другую. Увлекаясь новой, только что усвоенной системой, ему бессознательно удавалось переходить через постепенные промежуточные ступени к убеждениям диаметрально противоположным тому, чего он держался непосредственно перед тем, не сохраняя о них другого воспоминания кроме обязательств, связывавших его с различными представителями прежних воззрений. Отсюда возникала тяжелая как для сердца, так и для ума государя, сеть более или менее неразрешимых затруднений опутывавших его; отсюда частое пристрастие к людям и предметам самого противоположного характера; отсюда же трудность понять его образ действия для каждого наблюдателя, не имевшего случая открыть настоящих причин таких удивительных явлений»[2].

«Ложными теориями» консервативно настроенный Меттерних называл в данном случае увлечение либеральными идеями русского императора. Виновником этих заблуждений, без сомнения, по мнению австрийского канцлера, являлся воспитатель Александра Павловича швейцарец Лагарп, который добился того, что «фальшивые воззрения либерализма и филантропии одержали под конец верх над умом воспитанник»[3]. По словам Меттерниха. «Александр был слишком доступен подобным коноводам для того, чтобы они воспользовались им для своих целей»[4]. В результате, Александр стал считать, что роль монарха-филантропа должна доставить ему пальму неувядаемой славы. Это «тщеславное и неразумное увлечение» либеральными идеями со стороны русского императора было тем опаснее, что «он мог сознавать себя чуждым опасности, возникавшей из его поступков для других тронов и старых учреждений Западной Европы»[5].

Меттерних утверждал, что ему удалось «открыть ключ ко многим усложнениям, оставшимся бы иначе неразгаданными загадками» в характере Александра I. Например, он выделил целые циклы в увлечениях царя новыми идеями. «Мое первое соприкосновение, - писал Меттерних, - с императором Александром произошло во время поездки моей в Берлин, в 1805 г. Я нашел в нем либерала в обширном смысле слова и ожесточенного врага Наполеона: он ненавидел его двояко – как деспота и как завоевателя. В 1807 г.совершилась большая перемена в его образа мыслей. В 1808 г. его личные симпатии уже перешли на сторону императора французов. 1812 г. произвел новый переворот в его настроении. Если бы Наполеон и не воевал с Россией, то тем не менее пристрастие к нему Александра должно было погибнуть. Старые идеалы филантропии и свободомыслия не только поработили снова его душу, но разгорелись новым пламенем, за одно с духом времени. В 1814 г. они достигли высшей точки своего развития. В 1815 г. они уже уступали место религиозному мистицизму. В 1817 г. новое направление его мыслей опять подверглось значительному видоизменению. В 1818 г. я встретил императора в Ахене уже поборником консервативных принципов и открытым врагом всякого революционного направления, и он уже находился на пути к возвращению к мистицизму. В таком настроении он оставался до 1823 г. Тогда поднялись затруднения, созданные ему его советниками по делам Греции; и в то же время он мог видеть проявления недовольства в собственном государстве. Все эти печальные обстоятельства глубоко печалили его и повергли в апатию. Во время пребывания своего в Вероне, в конце 1822 г., Александр высказывал императору Францу предчувствие, что он не проживет долго. Недуг делал постоянные успехи. И в 1825 г.Александр угас от окончательного утомления жизнью»[6].

Австрийский канцлер в своих заметках утверждал, что австрийского и русского императоров связывала сердечная дружба: «Дружба их, устоявшая против всех испытаний и сохранившаяся вопреки самым важным политическим интересам, а главное не поколебавшаяся даже глубокими различиями нравственных свойств обоих друзей, без сомнения составляет загадку, разрешение которой возможно лишь при помощи полного изучения характеров двух императоров»[7]. При этом Меттерних всячески подчеркивал «духовное» доминирование в этой дружбе императора Франца и чуть ли не преклонение перед ним русского императора: «Драгоценные и в высшей степени положительные качества, соединявшиеся в характере императора Франца: спокойствие, беспристрастие, верность взгляда, постоянная ровность расположения духа, внушали Александру чувство уважения, которое вернее всего можно сравнить с сыновним почтением. Это чувство еще усилилось впоследствии, благодаря особенному свойству ума Александра – придавать фактам поэтическую окраску. Император Александр видел в своем друге помазанника Божия, представителя божественной воли и божественной мудрости. Он питал к нему род религиозного уважения. В различных случаях, когда император Франц становился прямо в разрез с личными симпатиями императора Александра, достаточно было одного заявления мнения мудрого монарха, чтобы остановить Александра от исполнения его намерений и поколебать или видоизменить существенно его взгляды. Подчинение влиянию императора Франца продолжалось в Александре до конца его жизни с одинаковой силой»[8]. Подобного рода сентенция тем более любопытна, что в это время геополитическое и военное превосходство России над Австрией было неоспоримо, так что преобладание австрийского над российским императором если и могло проявить себя, то только в «духовной» сфере.

Свои отношения с русским императором Меттерних характеризовал как непринужденные и доверительные, а возникавшие между ними разногласия объяснял неизбежным различием во взглядах и вкусах: «…ничто не могло представлять менее сходства между собой, как кругозор мыслей императора Александра и направление моего собственного образа мыслей. То же самое следует сказать и о симпатиях наших – исключая, конечно, известного единства вкуса в выборе общественных связей: наши вкусы положительно расходились в разные стороны и если бы не интересы текущих вопросов необычайной важности, вынудившие нас к сближению, то, наверное, я бы не мог выдержать существования тех продолжительных и часто весьма тесных отношений какие установились взаимно между нами»[9]. В любом случае, и это признавал Меттерних необходимо было искать точки взаимодействия с Россией и ее императором.

Со своей стороны, складывавшиеся в России стереотипы восприятия австрийских императоров и политических деятелей того времени, оказывали влияние и на оценку политической линии Австрии. В России в начале XIX столетия посредством в том числе и донесений дипломатического корпуса, сложился образ австрийского императора Франца I как человека исключительно доброго, порядочного, но вместе с тем чрезвычайно слабого и внушаемого, чьи действия направлялись недостойными советниками. В частности, находившийся с особой миссией в Вене граф Петр Андреевич Шувалов сообщал, что император Франц «желает только добра, но обычно он разделяет мнение того, кто имел честь беседовать с ним последним»[10].

Этим «злым гением» Австрии, стоящим за спиной императора, по мнению российской стороны, безусловно, являлся князь Меттерних. Сообщения о Меттернихе сопровождались неизменными и постоянными упреками в фальши и непоследовательности последнего. Вероятно, свое влияние на подобного рода оценки австрийского министра иностранных дел оказали и личные неприязненные отношения, сложившиеся между Александром I и Меттернихом и столкновения между ними как на самом Венском конгрессе, так и позднее. Примечательно, что в своей работе «Император Александр I и идея Священного союза» известный российский историк XIX в. (заметим, придерживавшийся консервативно-монархического, а отнюдь не либерального направления) В. К. Надлер не нашел ни одной положительной черты при описании австрийского канцлера. «Главным представителем Австрии на конгрессе являлся, разумеется, имперский канцлер, князь Меттерних, человек бесспорно ловкий, светский, но и только, - писал Надлер. – Сам Меттерних считал себя, правда, величайшим дипломатом в мире, но в действительности он был лишь лжецом и фанфароном. Отличаясь невероятным самомнением, приписывая себе успехи и результаты, достигнутые другими лицами, Меттерних отличался в то же время необычайным легкомыслием. Преданный так называемым удовольствиям жизни, поглощенный всецело пустыми светскими развлечениями, австрийский канцлер занимался серьезными делами лишь мимоходом и урывками. Он решительно не мог и не хотел думать о завтрашнем дне; поглощенный всецело интересами минут и при том интересами мелочными, он полагался в делах исключительно на свою изворотливость и умение лгать. Неожиданные и незаслуженные успехи последнего времени вскружили окончательно его голову. Он серьезно начал считать себя вершителем судеб мира и виновником величайших событий. Он ни на минуту не сомневался, что ему удастся присвоить себе руководство всеми делами; да, по правде сказать, он не ломал себе особенно голову этими делами и воображал не на шутку, что случай и ловкость в интриге помогут ему в конце одурачить всех противников и выйти победителем из великого дипломатического состязания»[11].

Как мы видим, и с той, и с другой стороны преобладали настроения недоверия и подозрения в отсутствии искренности у противоположной стороны. Складывание подобного рода стереотипов восприятия друг друга не могли не сказываться на ходе переговоров и на достигнутых результатах, а также на дальнейшем развитии австрийско-российских политических отношений.