А.Б. Шагдарова
Бурятский государственный университет,
Улан-Удэ
Зооморфные образы в
китайской, бурятской и русской культурах
С древней поры повелось, что при любой очевидности и яркости
характеристик того или иного представителя флоры и фауны человек не сравнивал и
не переносил на себя эти черты, пока они не становились необходимыми для
выживания или для осуществления наиболее важных социальных отношений. Кроме
того, одни и те же качества могут олицетворять различные обитатели природного
царства в зависимости от их преобладания в конкретном регионе или связи с
мифологизированным первопредком. Например, практически все образные сравнения с
медведем, принятые в Европе и Сибири, дублируются тигром в Юго-Восточной Азии
(Китай, Япония и т.д.), а распространенную у нас характеристику хитрости,
присущую лисе, там олицетворяет обезьяна. И это несмотря на то, что и медведь,
и лисица в этих регионах хорошо известны.
Иногда без специальных знаний особенностей фауны и флоры конкретной
местности, а также древних традиций ее жителей невозможно понять значение
метафорических выражений. Например, человека могут похвалить, сказав «мудрый, как удод». Но нам это не
покажется комплиментом, т.к. мы не знаем какую культурную коннотацию имеет удод. Между тем, у древних персов это было
весьма почтительным сравнением. И если для европейцев черепаха, в первую
очередь, означает медлительность, то во многих племенах Северной Америки
сравнение с нею означало признание мудрости и величия[1].
На начальной стадии развития человечества, когда человек еще
окончательно не отделился от животного мира, животные имели исключительно
большое значение в жизни человека. В течение длительного времени они служили
определенной моделью жизни человеческого общества и природы в целом. Образы
животных нередко используются в эпосе, в баснях, пословицах и т.д.
В китайском культурном узусе животные являются хозяевами «четырех стран
света».
Белый тигр Запада 白虎 (Bái Hǔ) является
представителем всех четвероногих, черная черепаха Севера 玄武 (Xuán Wǔ) – всех моллюсков,
красная птица Юга 朱雀 (Zhū
Què), голубой или
лазоревый дракон Востока 青 (Qīng Lóng) – всех животных, покрытых чешуей.
Каждый из них представляет одну сторону света[2], одну
четверть зодиакальной полосы неба,
и одно время года, и каждый обладает собственными свойствами и происхождением.
Тотем нации позволяет связать данный человеческий коллектив с
территорией, которую тот заселяет.
Например, медведь всегда был
тотемным почитаемым животным в русской культуре. Отношение к нему отражается в
пословицах, поговорках и словосочетаниях: «Хозяин в дому, что медведь в бору».
В словаре Вл. Даля мы находим много имен (и почтенных и бранных), которые даны
медведю: черный зверь, косолапый, куцый, косматый, мохнач, костоправ, лесник и
хозяин. В русском слове медведь хранится веками сложившаяся образность,
овеянная и народной поэтичностью, и иронией, и легкой шутливостью.
Наиболее активными персонажами сказок о животных в бурятском языке
являются медведь, волк, лиса.[3]В
мифологических сюжетах и этиологических сказках тюрко-монгольских народов
немало совпадений в объяснении происхождения тех или иных зверей и птиц,
некоторых их особенностей. Например, в архаическом эпосе алтайцев, бурят,
тувинцев, калмыков, хакасов сходны в своей основе мотивы, связывающие
происхождение медведя с человеком.
Основной мотив – это оборотничество (превращение человека в животное и
наоборот). Также происхождение сказочных персонажей нередко связывают с мотивом
совместной жизни человека и медведя, причем герои, рожденные от такого «брака»,
обладают огромной, сверхъестественной фантастической силой. В таких сюжетах
находят выражение тотемистические представления.
Бүртэ шоно (сивый волк) – имя
легендарного предка монголов, в том числе и бурят [БРС-06, с. 617]. Очень часто
встречается у бурят сюжет сказки о поющем волке, умном, хитром персонаже.
Что касается образа птиц в сравниваемых культурах, кукушка – славянский символ одинокой тоскующей женщины. Кроме того,
с нею связывают множество различных поверий и примет. Например, поверье о
кукушке, предвещающей смерть.
У китайцев кукушка носит
только положительную коннотацию. Она предвещает начало весеннего сева.
Ворон в русской культуре демоничен, связан с царством мертвых и со смертью,
кровавой битвой, выступает вестником зла. Эта птица, кроме постоянного эпитета
«черный» (черный ворон – хищный враг), имеет еще эпитет «вещий» (птица
вещая).Необходимо отметить, что ворон вещун обычно в благодарность или просто
по доброте сообщает герою, чего тот не знает еще, что его ждет впереди, или
дает мудрые советы. «Старый ворон мимо не каркнет» [Словарь Вл. Даля. – М. –
1955. – Т.1. – С.224].
В китайских традициях сова –
«зловещая птица» (кричит сова – к смерти).У русских же ассоциируется с умом и
мудростью.
В бурятской культуре ласточка
хараасгай– спасительница человека
(«Сказка о ласточке, выкравшей огонь для людей», «Сказка о ласточке, спасшей
людей от 12-голового змея Гаруди»).
К лебедю хун шубуун у бурят тоже особое отношение. Согласно БРС-08, хун шубуун гарбалтай переводится как
происходящий от лебедя (о хори-бурятах). Генеалогические предания хоринцев[4]
гласят следующее: однажды их предок Хоредой бродил по острову Ольхон и увидел
трех лебедей, спустившихся на берег озера и превратившихся в трех девиц.
Хоредой похитил одежду одной из них, она не смогла улететь вместе с подругами,
осталась на земле, вышла замуж за Хоредоя и родила ему одиннадцать сыновей, от
которых пошли одиннадцать хоринских родов. Когда оба они состарились, жена
попросила у Хоредоя свою старую лебяжью одежду, чтобы померить ее. Ничего не
подозревая, Хоредой отдал ее, она, надев ее, снова превратилась в лебедя и
улетела через дымовое отверстие юрты. Обычай хори-бурят брызгать вверх чай и
молоко, когда пролетают лебеди, восходит к этой легенде.
Во многих культурах рыбы могут
символизировать не только плодородие, плодовитость, изобилие, мудрость, но
скупость, равнодушие и т.д. В русской культуре рыба считается прежде всего «не
говорящим существом» и часто сравнивается с молчаливым человеком (например, нем
как рыба). Кроме того, в русском языке рыба нередко употребляется в переносном
значении «вялый, бесстрастный».
В Китае и в некоторых других восточных странах рыба символизирует новое
рождение поэтому ее образ часто используется в похоронных ритуалах. Рыба
почитается в Китае за красный цвет (например, красный карп) и символизирует
«силу», «храбрость», а также «благополучие». Как символ доброго предзнаменования
карп красного цвета нередко преподносят родственникам, друзьям в их день
рождения (в знак пожелания благополучия). Накануне китайского Нового года на
ужин подается много блюд, среди которых обязательно и рыба. Однако ее не едят,
а оставляют на «новый год», что символизирует «богатую и зажиточную жизнь».
Таким образом, «являясь средством обмена мыслями между членами общества,
язык не может не находиться в зависимости от условий его жизни. Как языковая
единица слово отражает жизнь общества и, в свою очередь, само обусловлено
жизнью общества. Поэтому слово может рассказать и о времени, и о среде, в
которой оно бытует» [Брагина, 1981, с. 27]. Отсюда следует, что слово является
материальным комплексом, за которым закреплена определенная семантика, обусловленная
национальной культурой.
Само собой разумеется, что значение слова пронизывает
национально-культурные коннотации [У Гохуа, 1991], которые связаны с жизнью
определенного языкового коллектива, определенным бытом, сложившемся социальным
узусом[5].
Литература:
1. Буряты/ Отв. ред. Л.Л. Абаева, Н.,Л. Жуковская. – М.: Наука, 2004.
2. Румянцев Г. Н. Происхождение хоринских бурят. Улан-Удэ, 1962.
3. Бурятско-русский словарь [Текст] / сост. Л.Д. Шагдаров, К.М. Черемисов – Улан-Удэ: Республиканская
типография, 2006.
4.
У Гохуа.
Контрастивный анализ национально-культурной семантики русских и китайских
номинативных единиц. Преподавание иностранных языков и
исследования научных трудов. – Пекин, 2002.
5. http://do.gendocs.ru/docs/index-17269.html?page=6
[2] http://ru.wikipedia.org/wiki/
Четыре_знака_зодиака
[3] Буряты/ Отв. ред. Л.Л. Абаева, Н.,Л. Жуковская. – М.: Наука, 2004. – с.
300-305.
[4] Румянцев Г. Н. Происхождение хоринских бурят.
Улан-Удэ, 1962. – с. 146-151.
[5] На необходимость
учитывать социально-культурный аспект при описании значения языковой единицы
указывают многие исследователи. Е. Найда отмечает, что значение языковой
единицы должно описываться в совокупности с тем, о чем она сигнализирует [Найда,
1962]. Д. Хаймс, определяя два типа лингвистической относительности,
подчеркивает существенность социально-культурного значения для семантического
анализа слов [Хаймс, 1965].