Философия / 1.Философия литературы и искусства

К. филол. н. Колмакова О.А.

Бурятский государственный университет, Россия

«Восточный код» в современной русской прозе

Русских писателей характеризует устойчивое внимание к Востоку, что не раз отмечалось исследователями. В конце ХХ в. «восточный код» обнаруживается в прозе Л. Петрушевской («Песни восточных славян», «Номер Один, или В садах других возможностей»), А. Королева («Эрон»), Л. Улицкой («Дочь Бухары»), В. Пелевина («Омон Ра», «Чапаев и Пустота», «Generation «П», «Священная книга оборотня»), Б. Акунина («Алмазная колесница») и др.

Нужно отметить, что всплеск интереса к Востоку в России на рубеже ХХ-XXI вв. наблюдается не только в художественной литературе, но и в академической науке, о чем свидетельствует, например, работа Ф. Капры «Дао физики» (СПб., 1994). По мнению современного философа В.А. Балханова, обращение художников и ученых к восточному мировоззрению связано с такой его сущностной чертой, как «осознание взаимозависимости всех явлений природы в качестве проявлений лежащего в их основе единства» [1, с.37]. Идея «связи всего со всем» становится особенно актуальной в ситуации поиска выхода из глобального кризиса, который пронизывает все уровни бытия современного человека и проявляется в тотальном отчуждении, крайнем индивидуализме, прагматизме, отсутствии целостной картины мира. Данная «кризисная проблематика» становится определяющей в прозе русских писателей конца ХХ столетия.

В 1990 г. Л. Петрушевская публикует цикл коротких новелл «Песни восточных славян». Название цикла, интертекстуальное по отношению к пушкинским «Песням западных славян», задает оппозицию «Восток – Запад» как призму восприятия текста. Обращение к фольклорной традиции суеверного рассказа демонстрирует отход автора от рационалистических приемов изображения, характеризующих западное мышление, к восточному мистицизму. Особенностью историй, составляющих цикл, является авторская полемика со штампами советского идеологического сознания. Например, в новелле «Рука» партбилет, потерянный «одним полковником», из статусного документа превращается в «волшебное средство» (по В.Я. Проппу) для проникновения в загробный мир. А в истории «Материнский привет» молодой человек в ожидании призыва в армию просто сходит с ума. Подобный персонаж полемичен по отношению к советской концепции человека как общественно-активного субъекта, но вполне отвечает идее восточного интроверта. Не принимает автор и западного индивидуализма, который начал активно внедряться в сознание россиян с конца 1980-х гг., противопоставляя ему песенное, «хоровое» начало.

В романе «Номер один, или В садах других возможностей» (2004) Петрушевская изображает кризис идентичности постсоветского человека. В заглавном герое борются две личности: западный, «прометеевский» тип – преобразователь, творец своей судьбы (герой создает компьютерную игру с целью немедленного обогащения) и восточный, созерцательно-интуитивный, модель которого идеально воплощают представители маленького тюркского (?) народа энтти. Энтти не ведом страх смерти, индивидуализм, стяжательство. Их жизненные принципы – не сопротивляться насилию и не помогать слабому – поначалу кажутся герою странными, но впоследствии он понимает их глубокий смысл: нельзя вмешиваться в ход миропорядка, поскольку «черная вечность», смерть, существует в нераздельном единстве с бытием, жизнью.

В романе «Чапаев и Пустота» (1996) другого культового современного писателя В. Пелевина буддийский сюжет развивается на фоне резкого неприятия современности, показанной в восприятии поэта Петра Пустоты, страдающего «раздвоением ложной личности». На первый взгляд, серьезному отношению к духовным поискам героя препятствует карнавализованное пространство романа, оформленное с использованием обсценной лексики и пронизанное авторской иронией: анекдотические Чапаев и Петька становятся соответственно буддийским гуру и его учеником. Однако Пелевин создает второй план восприятия мира романа – философский, в котором профанный контекст служит более зримому обнаружению идейного содержания образов: обрести гармонию с миром можно только после обретения ее внутри самого себя.

В романе В. Пелевина «Священная книга оборотня» (2004) кризис «identity» связан с еще одной сквозной для писателя темой поиска Истины. Шаржированность культурно-исторических реалий и идея иллюзорности внешнего мира ставят «Священную книгу оборотня» в один ряд с романом «Чапаев и Пустота». Повествование в «Священной книге оборотня» ведется от лица главной героини – лисицы-оборотня А, которая, подобно Петру Пустоте, ищет ответ на сокровенный вопрос «Кто я на самом деле?». Целью существования героини является достижение статуса «сверхоборотня», о котором у «лис» имеются весьма смутные представления. В финале лиса А делает открытие: стать «сверхоборотнем» – значит обрести полноту бытия в самой себе. «Радужный поток», напоминающий УРАЛ («Условную Реку Абсолютной Любви») из «Чапаева и Пустоты» – конечный пункт восхождения героини.

Итак, русские писатели конца XX – начала XXI вв. изображают кризисное сознание современника, стремящегося окончательно освободиться от старого мировоззрения, основанного на советской идеологии, но и не приемлющего новых западных либерально-демократических ценностей. В этой ситуации наиболее адекватным оказывается использование ресурсов восточного понимания мира и человека, идей «мегасинтеза», направленного не только на утверждение единства нации, но и, по мысли Н.А. Хренова, всего человечества [2, с.159].

Литература:

1. Балханов В.А. Встреча с прошлым и будущим (наука и фундаментализация образования в контексте целостного мировоззрения) / В.А. Балханов. – Улан-Удэ: Издательство Бурятского госуниверситета, 2002. – 234 с.

2. Хренов Н.А. Социальная психология искусства: переходная эпоха / Н.А. Хренов. – М.: Альфа-М, 2005. – 624 с.