Филологические науки / 7. Язык, речь, речевая коммуникация

К.филол.н. Кривенко Г.А.

Инновационный Евразийский университет, Казахстан

Эгоцентрическое поле в прозаическом тексте

Современная парадигма научного знания формируется как антропологическая, так как различным научным дисциплинам свойственен антропоцентрический аспект изучаемых объектов, который активизировал интерес к личностным и социальным сторонам деятельности человека. В антропоориентированных исследованиях пристальное внимание уделяется «человеческому фактору», ибо для того, чтобы понять и познать язык, нужно обратиться к его носителю – человеку, говорящей и мыслящей личности. В связи с этим языковые явления изучаются в тесной связи с человеком, его мышлением, духовно-практической деятельностью, поскольку человек познает мир через осознание себя, своей теоретической и предметной деятельности в нем.

«Эгоцентризм речемыслительной деятельности <…> понимается как особая способность Homo sapiens отражать в своем сознании, преломляя через призму мыслящего и говорящего Я, образ окружающего его мира, частью которого он себя осознает и языковую картину которого создает в процессе речемыслительной деятельности» [1, с. 220]. Связка элементов, организующая целостное и ценностное поведение человека в системе его отношений с другими людьми, называется эго-системой. Эго-система – это уникальная для каждого человека в каждый данный момент времени «смысловая модель мира». Каждый элемент такой модели есть значение объекта в данном контексте. Основными отличительными особенностями эго-системы являются: уникальность, непротиворечивость и включенность «Я» субъекта в контекст.

Будучи продуктом речи, текст субъектен, он эгоориентирован относительно говорящего. Эгоориентация, или эгоцентризм понимается нами как особая способность человека отражать в своем сознании образ окружающей нас действительности, частью которой он себя осознает. Эгоцентризм как категория охватывает все уровни языка и объединяет текстовое пространство в единое целое в соответствии с коммуникативными задачами. Конфигурация разноуровневых единиц в художественном тексте составляет эгоцентрическое поле языка.

Понятие «поле» в лингвистике нами понимается как совокупность языковых единиц, объединенных общностью содержания и отражающих понятийное, предметное или функциональное сходство обозначаемых явлений [2, c. 380]. Эгоцентрическим полем языка мы называем совокупность языковых единиц, координированных относительно говорящего и выражающих личные, пространственные, временные, модальные координаты речи. Этот комплекс языковых средств представляет говорящего как интегративную, прагмасемантическую категорию со сложной структурой. План содержания эгоцентрического поля языка составляет координированность художественного дискурса относительно говорящего, тогда как план выражения находит реализацию в комплексе языковых средств:

– Личные и притяжательные местоимения 1-го лица единственного и множественного числа (я, мы, мой, наш): «– Ведь я тебя спрашиваю, любезный мой? – спокойно продолжал Аркадий Павлыч, не спуская с него глаз» [3, с. 87]; «– И я готов, – с волнением произнес Яков» [3, с. 150]; «– Уж этого-с мы не можем знать–с, – угрюмо сказал смотритель» [3, с. 159]; «– Давно вы пожаловали в наши палестины? – заговорил Недопюскин мягким голосом, осторожно кашлянув в руку и, для приличья, подержав пальцы перед губами» [3, с. 202].

Динамичность художественного текста создается единицами эгоцентрического поля языка, к числу которых относится местоимение «я». Местоимение «я» является ядерным маркером говорящего, о чем свидетельствуют различные вариативные формы «я-парадигмы»: «– Извините, извините, я не знал, – залепетал Штоппель, – я не знал...» [3, с. 200]; «– Никакой измены у меня в мыслях нету и не было, – проговорила Маша своим певучим и четким голосом, – а я уж вам сказывала: тоска меня взяла» [3, с. 206]; «– А то вот еще какой мне был сон, – продолжала Лукерья» [3, с. 236]; «– Муж мой. (Ермолай улыбнулся про себя.) А разве вам барин говорил обо мне? – прибавила Арина после небольшого молчанья» [3, с. 19].

– Притяжательные местоимения (мой, свой), которые выступают в составе вводных сочетаний (на мой взгляд): «Лошадка его, к истинному моему удивлению, бежала очень недурно» [3, с. 77] – вводная конструкция выражает эмоциональную оценку сообщения, обозначая степень проявления чувства; «Он меня принял, по своему обыкновенью, ласково и величаво» [3, с. 39] – вводная конструкция употребляется со значением бесспорности; «По-моему: коли барин – так барин, а коли мужик – так мужик...» [3, с. 119] – вводное слово указывает на источник сообщения, уточняя принадлежность мнение говорящему.

– Модальные глаголы (хотеть, желать, мочь): «– А что будешь делать? Лгать не хочу – сперва очень томно было; а потом привыкла, обтерпелась – ничего иным еще хуже бывает» [3, с. 232]; «– Ох, не могу! – проговорила она вдруг, – силушки не хватает... Очень уж я вам обрадовалась» [3, с. 235]; «Чертопханов внезапно сунул ей пистолет в руку и присел на землю. – Ну, так убей ты меня! Без тебя я жить не желаю. Опостылел я тебе – и все мне стало постыло» [3, с. 207]; «Она посмотрела на меня – да как возьмет меня вдруг за руку. "Я вам скажу, почему мне не хочется умереть, я вам скажу, я вам скажу... теперь мы одни только вы, пожалуйста, никому... послушайте..."» [3, с. 28].

– Указатели дейксиса – указательные местоимения (этот, тот, экий), наречия (там, здесь, зимой, сейчас): «Вот-с, в один день говорит он мне: "Любезный друг мой, возьми меня на охоту: я любопытствую узнать – в чем состоит эта забава"» [3, с. 51]; «– Стой! Казак этот из молодых был или старый?» [3, с. 218]; «Проезжая через деревню, г-н Полутыкин велел кучеру остановиться у низенькой избы и звучно воскликнул: "Калиныч!" – "Сейчас, батюшка, сейчас, – раздался голос со двора, – лапоть подвязываю"» [3, с. 5]; «– Их всегда здесь много, – отвечал Павел, – да они беспокойны только зимой» [3, с. 66].

– Грамматические средства – форманты времени, наклонения, лица глагола: «– Леший не кричит, он немой, – подхватил Ильюша, – он только в ладоши хлопает да трещит...» [3, с. 69] – глаголы изъявительного наклонения, настоящего времени, 3-го лица; настоящее комментирующее время, которое употребляется в рассказе мальчика, выражает одновременность действия не с момента речи, а со временем существования описываемой ситуации; «– А ты его видал, лешего-то, что ли? – насмешливо перебил его Федя» [3, с. 69] – глагол изъявительного наклонения, прошедшего времени; действие предшествует моменту речи, прошедшее время имеет перфектное значение, то есть действие состоялось в прошлом, а результат относится к настоящему; «Я гляжу на нее, как шальной; жутко мне, знаете...» [3, с. 30] – глагол изъявительного наклонения, настоящего времени, 1-го лица; настоящее изобразительное (описательное) время используется в художественных описаниях и не связано с моментом речи, приобретая вневременное звучание; «Я теперь счастлив – и буду наслаждаться спокойствием» [3, с. 220] – глагол изъявительного наклонения, будущего времени, 1-го лица; форма будущего времени аналитическая, так как образована сочетанием личной формы вспомогательного глагола быть с инфинитивом основного глагола, основное значение – отнесенность действия к плану будущего.

Выбор форм прошедшего несовершенного, которые являются знаком определенного авторского отношения к изображаемому, выполняет в этом случае и эмоционально-экспрессивную функцию: «– А между тем, – продолжал он после небольшого молчания, – в молодости моей какие возбуждал я ожидания! Какое высокое мнение я сам питал о своей особе перед отъездом за границу, да и в первое время после возвращения! Ну, за границей я держал ухо востро, все особнячком пробирался, как оно и следует нашему брату, который все смекает себе, смекает, а под конец, смотришь, – ни аза не смекнул!» [3, с. 182]. Эта функция форм прошедшего несовершенного типична для художественной речи; она связана с особым значением несовершенного вида, предполагающим обязательное наличие момента наблюдения.

И.С. Тургенев использует также формы настоящего времени на фоне форм прошедшего, которые могут выполнять функцию замедления времени, функцию выделения событий и явлений прошлого крупным планом: «Вот раз ночью... уж и до заря недалеко... а мне не спится: соловей в саду таково удивительно поет сладко!.. Не вытерпела я, встала и вышла на крыльцо его послушать. Заливается он, заливается... и вдруг мне почудилось: зовет меня кто-то Васиным голосом, тихо так: "Луша!.." Я глядь в сторону, да, знать, спросонья оступилась, так прямо с рундучка и полетела вниз – да о землю хлоп!» [3, с. 231]. Однако они, в отличие от форм прошедшего несовершенного воссоздают непосредственное время переживания, связанного с моментом лирической концентрации, передают преимущественно ситуации, неоднократно повторявшиеся в прошлом и теперь реконструируемые памятью как воображаемые.

Все языковые средства, отражая временные и пространственные отношения относительно субъекта, находятся в зависимости от говорящего. Художнику, писал М.М. Бахтин, свойственно «умение видеть время, читать время в пространственном целом мира и... воспринимать наполнение пространства не как неподвижный фон... а как становящееся целое, как событие» [4, c. 146]. Писатель, выстраивая параллельно реальному свой перцептуальный мир, отражает в создаваемом им произведении пространственно-временные связи, творит новое – концептуальное – пространство, которое становится формой осуществления авторской идеи.

Таким образом, эгоцентризм понимается нами как разноаспектное представление говорящего в художественном тексте, эгоцентрические единицы ориентированы на говорящего и момент речи, а также отсылают на сам акт речевого общения. Языковая сущность эгоцентризма заключается в том, что в отдельном высказывании и в целом тексте обязательно наличествует лицо – автор текста. Без автора речь невозможна, ибо от него исходит сообщение и он является субъектом речи или субъектом оценок. Эгоцентризм – это разноаспектные представления говорящего (пишущего) в тексте. В связи с этим экспликация эгоцентризма означает выявление языковых единиц, ориентированных на говорящего и момент речи, а также отсылок на самый акт речевого общения.

Говорящий (пишущий) представлен в художественном тексте целым комплексом языковых средств, составляющих функционально-семантическое поле с ядерной и периферийной зонами, которые, по-разному распределяясь, обусловливают композиционно-смысловую организацию художественного текста и степень регулярности которых определяется как внутриязыковыми, так и экстралингвистическими факторами. Ядром языковых репрезентаций говорящего является местоимение «я», функционирование которого в художественном тексте регламентировано и индивидуально. Я-манифистацией говорящий репрезентирует себя, при этом маркируя свои социальные, психологические и индивидуальные характеристики. Изучение ценных источников языковых преобразований позволит выявить отличительную манеру художественного воплощения мировидения писателя.

Литература:

1. Хомякова Е.Г. Эгоцентризм речемыслительной деятельности.– СПб.: Изд-во СПбГУ, 2002. – 220 с.

2. Лингвистический энциклопедический словарь. – М., 1990. – 685 с.

3. Тургенев И.С. Записки охотника. – М.: Художественная литература, 1984. – 254 с.

4. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство, 1986. – 424 с.