Богданов
С.В., доктор исторических наук, профессор
Белгородский государственный национальный
исследовательский университет (НИУ «БелГУ»), Россия
Ермолаев Д.В., преподаватель
Губкинский институт (филиал) ФГБОУ ВПО «Московский
государственный открытый университет имени В.С.Черномырдина», Россия
Наиболее социально разрушительными формами
общественных аномалий выступают следующие: преступность, алкоголизм, наркомания,
проституция и самоубийство (суицид).
Данные формы социальной дисфункциональности оказывают
серьезное деструктивное воздействие на общественное развитие, государственность
в целом. Отечественная историко-правовая практика свидетельствует о фактическом
совпадении фаз значительных социальных потрясений и экспоненциального роста
социальных отклонений.
Переход к новой экономической политике (НЭП) в 1921
году в Советской России означал принципиально новый этап в развитии государства
и права. Десятилетие нового экономического курса характеризуется серьезной
эскалацией социальных аномалий, которые значительно потесненные в первые годы
существования советской государственности, с еще большей остротой проявились в
новых условиях.
Официальная доктрина правящей партии рассматривала
социальные отклонения в 1920-е годы как «пережитки прошлого», а их обострение в
эти годы нередко напрямую связывали с НЭПом. Между тем рост этих явлений имел
корни уже в специфике советской действительности, и исключительно влиянием НЭПа
их объяснять было бы серьезным упрощением исторических событий. Новая
социальная реальность характеризовалась состоянием глубокой аномии, одним из
показателей данного явления явился рост отрицательных девиаций [1, c. 15].
Однако повседневная социально-правовая
жизнедеятельность российского социума 1920-х годов свидетельствовала об
отсутствии серьезных позитивных сдвигов в борьбе с общеуголовной преступностью,
ростом наркотизма и алкоголизма, разрастанием проституции, увеличением числа
самоубийств. Более того, в сферу социальных патологий все больше втягивалось
молодое поколение, а также представители правящей партийно-хозяйственной
номенклатуры [2].
Жизнь крупных городов в 1920-е годы характеризовалась
значительным усложнением социальных процессов, связанных с дифференциацией
населения по уровню доходов, возникновением, как слоя состоятельных людей –
«новая нэповская буржуазия», так и значительного социального дна –
деклассированные элементы, проститутки, беспризорники, безработные, преступные
группы. Социальная почва городов была подготовлена к криминальному взлету
начала 1920-х годов.
Довольно противоречивая ситуация в начале 1920-х годов
сложилась в сфере государственного регулирования алкольной продукции. C началом осуществления НЭПа «сухой закон» фактически
перестал действовать. Ситуация усугублялась также и тем, что отсутствие
спиртного в госторговле было с лихвой компенсировано самогоном.
Поэтому повседневная советская действительность заставляла шаг за шагом ослаблять запреты на
производство и легальную продажу спиртных напитков. Дальнейшие события показали, что кривая алкоголизации
населения в СССР неуклонно ползла вверх. На протяжении 1920-х годов страна
вернулась к дореволюционным нормам потребления спиртного.
Начиная с 1922 года, органы ГПУ постоянно в своих
сводках по губерниям фиксировали серьезный рост алкоголеупотребления среди
различных групп населения.
Еще одной из серьезных проблем советского общества в
период новой экономической политики стала проституция. Постепенно
восстанавливается организационная структура данного преступного промысла. По
сведениям известного специалиста этой «изнанки» жизни советского города 1920-х
годов С.Я. Голосовкера, в 1923 году продажной любовью пользовались 61% мужчин,
трудившихся на фабриках и заводах, и 50%, занятых в иных сферах экономики, в
торговле и т.д. [3]
С переходом к мирной жизни ситуация с суицидальной
активностью в советской России начала стремительно меняться. Безработица, и
связанная с ней материальная нужда, бытовая неустроенность, неуверенность в
завтрашнем дне, неприятие окружающей действительности, разительно отличавшейся
от «уравнительной бедности» времен «военного коммунизма», способствовали
резкому всплеску самоубийств в советской России.
Исследователи суицида 1920-х годов отмечали тревожную
тенденцию значительного «омоложения» самоубийц. Так, по подсчетам Н.
Бруханского, 75,2% самоубийств и
попыток самоубийств было совершено молодыми людьми в возрасте до 30 лет [4, c. 17-18].
Таким образом, преступность, пьянство, наркотизм,
самоубийства стали в определенном смысле «перевернутыми нормами» советских городов в период НЭПа. Чаще всего
эти явления были тесно связаны между собой, хотя и представляли собой вполне
специфические формы девиантного поведения.
1. Лебина Н.Б. Повседневная жизнь советского города:
нормы и аномалии. 1920-1930 годы. СПб., 1999.
2. Богданов С.В. Партийная номенклатура в СССР
(1917-1930-е годы): зарождение, развитие, безраздельное могущество. Белгород,
2004.
3. Голосовкер С.Я. Итоги половой анкеты // Молодая
гвардия. 1923. № 4-5. С. 153.
4. Бруханский Н.П. Самоубийцы. Л., 1927.