Филологические науки / 1. Методика  преподавания языка и литературы

Магистрант 2 курса Крылова Е.В.

Северо-Казахстанский государственный университет им. М.Козыбаева, Казахстан

Сибирская картина мира 90-х годов XIX века в очерках А.П.Чехова «Из Сибири»

В своих очерках «Из Сибири» последний русский классик описывает сибирскую картину мира в сопоставлении с русской европейской картиной мира. Географический фактор в человеческой истории имеет большое значение. Природа, среди которой народ вырастает и совершает свою историю, определяет его лицо. По Гачеву Г.Д. любая картина мира складывается из природы (Космос), в который погружен народ, склада его души (Психеи) и логики его ума (Логос). Образ картины мира складывается, по наблюдениям исследователя, в пантионах, космогогиях, просвечивается в наборе основных архетипов [1]. Исследователь-лингвист Маслова В.А. дает следующее определение языковой картины мира: «это общекультурное достояние нации, она обусловливает коммуникативное поведение, понимание внешнего и внутреннего мира человека, отражает способ речемыслительной деятельности, характерной для той или иной эпохи, с ее духовными, культурными и национальными ценностями» [2].

Европейская и азиатская Россия чётко представлены в книге А.П. Чехова как два противоположных полюса. Впервые вступив на сибирскую землю, писатель сразу увидел и почувствовал cуровость её климата. В России в это время «зеленеют леса, и заливаются соловьи», а «на юге давно уже цветут акации и сирень» [3]. Не случайно сибирские очерки Чехова начинаются с краткого диалога писателя с возницей. На его вопрос: «От чего у вас в Сибири так холодно?» последовал мудрый ответ возницы: «Богу так угодно!» [3].

Сибирский ландшафт, по наблюдениям писателя, неоднороден от Урала и до Енисея – это «холодная равнина, кривые березки, лужицы, кое-где озера, снег в мае, да пустынные, унылые берега притоков Оби – вот и все, что удается сохранить памяти от первых двух тысяч верст» [3]. Есть у Сибири и другой ландшафт. Её величественная и неповторимая природа начинается с Енисея. Именно её «боготворят инородцы, уважают наши беглые, и которая со временем будет служить неисчерпаемым золотым прииском для сибирских поэтов» [3]. Западная Сибирь поразила писателя обилием дичи, он признается, что никогда не видел такого количества птицы: дикие утки и гуси, журавли, «вереница белых, как снег, красивых лебедей», «стонущие всюду кулики и плачущие чайки» [3]. В Сибири не знают никаких охотничьих законов и стреляют в птиц круглый год, от того, что «дичи здесь много».

Чтобы переправиться на противоположный берег реки, нужно вызвать паромщика, а точнее «реветь». Семантика слова «реветь» имеет в Сибири своё толкование. Помимо общеизвестного «реветь» – «кричать от боли, плакать, звать на помощь», сибирское «реветь» значит – «вообще звать», а потому здесь «ревут не только медведи, но и воробьи и мыши».

Весенние разливы сибирских рек произвели на автора сильное впечатление: «они подобны морям», которые, с одной стороны, ужасают, а с другой – покоряют. Гнетущее впечатление на автора оказал Иртыш. Вот его описание в весеннюю непогоду: «Иртыш не шумит и не ревет, а похоже на то, как будто он стучит у себя на дне по гробам. Проклятое впечатление!» [3]. Локус реки наполнен гробовым, могильным стуком, идущим со дна. Он заполняет это пустынное пространство. Похоронный стук психологически давит на автора, который не обладает сибирским здоровьем. Местные смотрят на него, как на потенциального покойника, который, не зная здешних мест, едет на Сахалин по сибирскому бездорожью. Известно, собираясь в дорогу, Чехов написал завещание, поскольку понимал, что едет на край света. Поэтому впечатление от реки только «проклятое», т.е. вызывающее болевые, недобрые ассоциации. Состояние её берегов ещё сильнее усиливают гнетущее, унылое впечатление: «высокий берег Иртыша, бурый и угрюмый, а над ним зависли тяжелые, серые облака; кое-где по берегу белеет снег» [3]. Он «крут и совершенно пустынен». Угнетают не только его суровые холодные краски, но и его абсолютная пустынность.

Другой берег «отлогий, на аршин выше уровня; он гол, изгрызен и склизок на вид; мутные валы с белыми гребнями со злобой хлещут по нем и тотчас же отскакивают назад, точно им гадко прикасаться к этому неуклюжему склизкому берегу, на котором, судя по виду, могут жить одни только жабы и души больших грешников [3]. Его сырость и липкость усиливает мистические ассоциации, связанные с местом нечистым и проклятым. По народным поверьям в местах болотистых и грязных обитают души грешников. Широта и сердитость Иртыша заставляет автора вспомнить легендарного покорителя Сибири. Он уверен в том, что, переплывая «его во время разлива, Ермак «утонул бы и без кольчуги» [3].

Иное впечатление у Чехова осталось от встречи с Енисеем. Река покорила писателя своей величественностью и мощью: «Я, стоя на берегу широкого Енисея и с жадностью глядя на его воду, которая со страшной быстротой и силой мчится в суровый Ледовитый океан [3]. Стремительные енисейские воды поразили автора своим океаническим началом: «В берегах Енисею тесно. Невысокие валы обгоняют друг друга, теснятся и описывают спиральные круги, и кажется странным, что этот силач не смыл еще берегов и не пробуравил дна [3]. Река, в которой есть вулканическая сила движения, может изменить сибирский край к новой лучшей жизни. Далее у Чехова идет сопоставление Енисея с Волгой, которая по шири и духу уступает ему. Волга для писателя – «нарядная, скромная, грустная красавица, а Енисей – «могучий, неистовый богатырь, который не знает, куда девать свои силы и молодость».

В истории центральной России Волга сыграла важную роль в формировании национального характера. Это русский национально-культурный ареал, важный мифологический символ и элемент сакральной топографии. В России «Волга всем рекам мать». Её древнее название «Идель», что означает «изобилие», «привольство». Волга – это культурная память России. На её берегах происходили славные и трагические события в истории отечества. Она пробудила у русского человека такую национальную ценность, как удаль.

Чехов, зная историю России, пишет: «На Волге человек начал удалью, а кончил стоном, который зовется песнью; яркие, золотые надежды сменились у него немощью, которую принято называть русским пессимизмом», «на Енисее же, - утверждает автор очерков,- жизнь началась стоном, а кончится удалью, какая нам и во сне не снилась» [3]. Это утверждение писателя стало исторической реальностью.

Феноменом сибирского ландшафта является локус тайги, который, по Чехову, заключается в её беспредельном пространстве. Ей нет конца и края. Автор описывает психологическое воздействие на него таежной стихии: «вначале не обращаешь на нее внимания», затем «удивляешься», а потом появляется гнетущее чувство страха от того, что «никогда не выберешься из нее» [3]. Её гробовая тишина и то паническое чувство, которое возникло у автора, порождают лиминальное сравнение: тайга – «зеленое чудовище». Она пожирает человека не только психологически, но порой и физически. Её плен гибелен для человека.

В сибирской картине мира нет ни поселков, ни хуторов, ни усадеб, ни садов, а есть «одни только большие села, отстоящие одно от другого на 40 верст». В каждом селе – церковь, а иногда и две; есть и школы. Избы деревянные, часто двухэтажные, крыши тесовые [3].

Труд сибиряка тяжкий от того, что круглый год «ведет он жестокую борьбу с природой. По деревне вы редко услышите гармонику, и не ждите, чтоб ямщик затянул песню» [3]. Однако Чехов отмечает добрые традиции и нравы сибиряков: здесь нет воровства: «о грабежах на дорогах здесь не принято даже говорить» [3].

Чеховская сибирская картина мира будет неполной без российских переселенцев, каторжан и ссыльных. Их образы не обошли внимания писателя. Для Чехова переселенцы – люди героические, он относится к ним с уважением. Автор считает, что «порвать навсегда с жизнью, которая кажется ненормальною, пожертвовать для этого родным краем и родным гнездом может только необыкновенный человек, герой…» [3].

Ссыльная интеллигенция вызывает у Чехова чувство жалости. Живётся им скучно, многое, к чему привык русский интеллигент-европеец, не найдёшь в Сибири ни за какие деньги. Нередко встречаются среди них люди глубоко безнравственные и откровенно подлые, но «их знает всякий, на них указывают пальцами» [3].

Чехов усвоил поэтику сибирского текста русской литературы. «Холод», «снег в мае» «пустынность», «унылость» – всё это реалии сибирского ландшафта. У писателя их смысловая наполняемость не изменилась. Она осталась такой, какой сложилась в сибирском интертексте русской литературы. Перед читателем предстают известные коннотации: «страна холода», «могильный край», «гибельное место». Однако писатель внес в сибирскую картину мира новые семантические смыслы. Чеховская Сибирь – это Сибирь, увиденная глазами очевидца от края и до края. Последний русский классик не коснулся вопроса сибирской духовной инициации, которая была глубоко раскрыта Ф.М. Достоевским и Л.Н. Толстым. Он увидел природный и нравственный потенциал Сибири, раскрыл сибирскую картину мира как азиатскую часть России, описал быт и бытие сибиряка. По-новому увидел он ландшафтное пространство Сибири, её флору и фауну. Его описания носит амбивалентный характер: с одной стороны, тайга – это богатство Сибири, с другой – «зелёное чудовище»; с одной стороны, её реки – стихия неуправляемая и гибельная для человека, с другой – это её энергетический потенциал, который принесёт Сибири цивилизацию.

Литература:

1. Гачев Г.Д. Национальные образы мира – М.: Раритет, 1997.

2. Маслова В.А. Лингвокультурология – М.: Академия, 2001.

3. Чехов А.П. Полное собрание сочинений в тридцати томах – М.: Наука, 1978.