Становление логики методологического индивидуализма, в новоевропейской рационалистической традиции или о том, как получилось, что в Европе возможен Шарли

Макаровский Д.А.

кандидат философский наук

МГППУ

Доцент кафедры социальной коммуникации и организации работы с молодежью

Логика методологического индивидуализма, сегодня, как и в предыдущие 300 лет новоевропейской истории играет одну из ключевых ролей в процессах социального управления и контроля. Являясь методологической основой социального манипулирования, как особого исторического типа организации социальной активности стоящего в одном ряду с более традиционными формами управления, как то, прямое политическое принуждение, понуждение к деятельности и прочее – занимает сегодня одно из доминирующих положений в организационной структуре современного общества.

Большинство социально-экономических и культурных феноменов современной западной цивилизации, в том виде в котором они нам знакомы, возможны лишь благодаря тому, что в определенный момент новоевропейского развития, социальность оказалась осмысленна, как естественным образом сложившаяся историческая практика борьбы всех простив всех. Конкретизируя обозначенный ряд феноменов, следует указать на такие обстоятельства нашей жизни как: свободный рынок, демократия (по северо-американскому образцу), СМИ, СМК и т.п.

Следует отметить, что естественность природы такого исторического разворота, не представляется вполне очевидной и объяснимой. Распространенная логика оправдания, сложившегося положения дел, лежит в ключе осмысления коллективизма и традиционных форм социальности, как отжившего свое этапа человеческой истории. Этапа, который был необходим исключительно в связи с сюжетами физического выживания человека, но теперь, цивилизация, научно-технический прогресс и историческое развитие подвело нас к тому, что накопленные в глобальном масштабе опыт и знания позволяют индивиду действовать вполне самостоятельно, и удовлетворять свои потребности без оглядки на остальных.

Такой подход, по понятным причинам не выдерживает никакой критики.

Во-первых, в связи с тем, что вся предыдущая многотысячелетняя история человечества, прямо указывает на то, что она есть история не отдельно случившихся «человеков», а история именно человеческой социальности. В этом смысле, продолжение существования человека в описанной логике – скорее всего приведет к остановке становления человеческой социальности в привычном для нас смысле.

Во-вторых – история человечества, как нам представляется, имеет совершенно определенный вектор своего развития, который в разных интеллектуальных традициях именуется по-разному, но ни одна из них не ставит под сомнение сам факт его наличия, вполне очевидно, что такой вектор развития не может быть представлен «броуновским движением».

В-третьих, становление человеческого сознания, происходит в процессе социализации, а сами процессы становления и развития предполагают совершенно определенную направленность и отнесенность. Представляется странным, если бы была возможна ситуация, при которой нечто, производя свое совершенно определенное и направленное становление, опиралось в этом процессе на нечто стихийное, аморфное, неструктурное и во всех смыслах неопределенное.

Возьмусь утверждать, что процессы такого уровня не могут существовать и актуализироваться лишь в области хозяйственно-экономической деятельности человека. У описанной интеллектуальной традиции должны обнаруживать себя корни вполне гносеологического, если не онтологического характера. Представляется вполне обоснованным утверждение о том, что столь масштабные выводы о природе человека есть результат совершенно конкретной логики развития теории познания в соответствующем ему этапе развития науки.

Мы склонны связывать это обстоятельство с традицией становления европейского рационализма, а именно с оформившейся к 17-18 веку определенной традицией понимания мышления.

В качестве предпосылок упомянутых процессов, следует отметить берущий начало от Анаксагора и Сократа антропологический сдвиг. Переключение внимания с Бытия и Ума, структурирующего и определяющего бытие на Человека – ближайшего носителя ума.

В новоевропейской традиции это оказалось воспринято и осмысленно по-своему и оформилось в виде практики абстрагирования мышления в качестве способности отдельного индивида, несмотря на то, что наука является социальной практикой и особым типом общественного производства.

Наука стала восприниматься как нечто, проявляющее себя в мышлении отдельных индивидов, сама же структура духовного производства при этом преимущественно игнорировалась. Следствием такого положения дел становится то, что в качестве результата деятельности науки от нее начинают ожидать знания о научном мышлении, как одной из особенностей индивида. То есть происходит неочевидная подмена исследования мышления, исследованием человеческой способности мыслить.

Традиция рационализма, производит абстрагирование мышления в виде сознания, которое реализуется в науке и уже у Декарта и Лейбница, как следствие, появляются «врожденные идеи» как особая структура мыслей индивида, не связанных с возможно различными состояниями его субъективности.

В развитие приведенной аргументации, следует привести слова Декарта о том, что если бы наши чувства приносили человеку действительный образ предмета, то мы слышали бы не звуки, а воспринимали колебания частиц воздуха возле нашего уха. (Рене Декарт «Трактат о свете»). Таким образом, рационализм, в лице Декарта разводит явления сознания и реальные предметы по двум противоположным полюсам. Рационализм приходит к пониманию того, что научное знание содержит в себе не только свойства объекта, существующие вне и помимо нас, но и свойства, порождаемые в этом объекте самой системой нашего мышления о нем.

Реальный субъект в процессе своей деятельности оказывается окончательным образом оформлен в отдельный, изолированный индивид, обладающий способностью мыслить вне существующей системы общественных отношений. В качестве результата мы имеем возможность фиксировать последствия его деятельности как поверхностного набора характеристик процесса познания, который осуществляется индивидом на свой страх и риск.

Собственно, структура научного познания, при таком подходе остается не раскрыта. При попытке решить эту проблему, представители эмпиризма приходят к тому, что знание есть представления, обличенные в словесную форму, сенсуалисты утверждают то же самое о чувственном опыте.

Нужно ли говорить о том, что в погоне за достоверностью научного знания, а те процессы, которые были обозначены выше, безусловно – есть попытка решить проблему достоверности, привели к тому, что специфика и отчасти содержание анализируемого объекта оказались выхолощены и утеряны.

Разумеется, и об этом пишет М.К. Мамардашвили в работе «Формы и содержание мышления», оформившаяся в 17-18 веках «гносеологическая робинзонада» не являлась глупостью, свидетельствующей о непонимании того, что человек живет в обществе, а напротив, вполне уместная абстракция, позволяющая должным образом осмыслить отношения научного сознания внутри себя.

Оказав гносеологии неоценимую услугу, выделив и зафиксировав исследовательскую деятельность ученого, позволив противопоставить ее другим видам деятельности, связанных с оперированием готовыми нормами, догмами и фактами, «индивидуалистическая фикция» (МКМ) оказала прямо противоположное влияние на представления о социальности. Вслед за научными положениями, любые результаты деятельности, стали рассматриваться как результат деятельности самостоятельных индивидов, которые суверенны в своем понимании окружающего мира, могут направить свое критическое осмысление и оценку на все, что угодно.

Продолжая мысль, можно сказать, что в основе традиционного (для последних 300 лет) понимания европейцами самих себя, своего места в мире и роли в истории лежит методологическая непоследовательность, связанная с не вполне обоснованным перенесением того способа мышления, который 17-18 веках был характерен для передовой научной мысли, на разного рода ненаучные области человеческой деятельности.

Следует отметить, что эта «классическая (метафизическая)» традиция в гносеологии была в известной степени преодолена европейской наукой и философией в 19 веке, на этапе Немецкой классики, но, как это обычно бывает вполне сохранила себя в качестве паттернов массового сознания предполагающих безусловное доминирование индивидуальности над коллективом, проявляющаяся в совершенно софистической склонности формулировать и высказывать произвольные оценки о любых объектах и абсолютизировать такой подход.