Исмаилов М.А.

Айтберов Т.М.

ДГУ

Дагестанское право

в эволюционном процессе и  в цивилизационом

пространстве Кавказа.

 

Современный мир, многолик, жесток и своеобразен, своеобразен именно в плане разнообразии, хотя общечеловеческие ценности представлены везде всюду и у всех. Интересен этот мир и тем, как и каким образом, формировались основополагающие постулаты, исключая конфессиональные, где все в принципе понятно, ясно  и объяснимо, вопрос в том, как складывались базовые ценности личностного – общественного поведения и понимания, как закреплялись соционормативные установки, отражающие  помимо ментальности  элемент влияния окружающего мира, природно-климатических и географических условий. Это существенно важно  тем регионам где представлен пестрый мир и этнического  и конфессионального характера- это Кавказ, в разы существеннее  тем регионам где этноконфессиональный  характер лег в основу формирования самобытной и целостной цивилизации во многом отражающий пестрый этносостав , невероятное количество этносов, языков и культур, где представлены и ислам, и христианство, и иудеи представители которых находят покой именно на одном кладбище г.Махачкалы.  (кстати именно в Кавказской Албании христианство было закреплено в знаменитых  памятнике права – Агуэнских канонах, впоследствии христианство имело место и в Дагестане чему свидетель храм в с. Датуна  нынешнего Шамильского района РД и вот недавняя находка в районе с. Бежта это крест с некоторым отличительными признаками) и иудаизм, не говоря о католичестве и григорианстве (Дербент) все это – Дагестан. Именно в Дагестане с древнейших времен сформировался целостный мир, который, по сути, в наши дни соединил в единое государство, именно он соединил в себе и меж собой Запад и Восток, Европу и Азию.

 Так, даже в самой глубине гор, в чрезвычайно труднодоступном, где в течение столетий было распространено христианство, а в XIII – начале XIV вв. сидели свои  митрополиты, находят арабские надписи  XII-XIV вв. Мало того, укажем здесь, что сохранились  рукописи, переписанные этническими дагестанцами в далекую эпоху монгольского владычества на Кавказе, в XIII-XIVвв., а также и в более позднее время – чем ближе к эпохе Имамата (XIXв.), тем чаще и чаще видим мы перед собой «лезгинские» рукописи на основных восточных языках[1]. Нельзя, думается, отрицать, что для вопроса конкретности функционирования обычного права на территории Дагестана, – особенно на ранних этапах местной истории  – момент, который упомянут, то есть наличие относительно развитой письменной традиции, имеет  свое значение.

Обратим внимание также и на то, что коренные дагестанцы имели с давних пор социально-политические организации типа княжеств и «республик», значительная часть которых представляла собой разновидности «номовых» государств, занимавших столетиями один и тот же геоморфологически обособленный участок. Известно,   о существовании в горах и предгорьях Дагестана, причем еще с доарабской эпохи, нескольких достаточно крупных территориальных образований, описанных в сочинениях арабских и персидских авторов IX-X1вв., в политике и во внутренней структуре которых присутствовали главные черты феодальных единиц Европы (герцогство или крупное графство) и Ближнего Востока, за исключением чеканки своей монеты их правителями. Думается, что обитатели таких социально-политических единиц, горских государств, вряд ли  могли бы обходиться в  жизни своей без той или иной опоры на нормы обычного права и на какой-либо писаный «закон», к примеру, христианский или иудейский.

Здесь, видимо, целесообразным будет отметить, что в дагестанских языках существуют для обозначения понятия «обычное право» свои особые термины.  

Что касается текстов юридического содержания, составлявшихся этническими дагестанцами на арабском языке, то в них применялись в смысле «обычное право», традиционно, следующие ниже восточные слова: адл (авар. г1адлу) – «справедливый порядок»[2], а также адат, урф, расм. При этом в понимании дагестанцев «обычным правом» являлась, как мне представляется, та мешанина  из обычаев и юридических норм, - по происхождению своему как доисламских, так и исламских, - которые действовали на территории Восточного Кавказа, населенной приверженцами шафиитского мазхаба, в ту эпоху, что предшествовала появлению на исторической арене трех известных имамов Х1Хв.: Газимухаммада, Хамзата и Шамиля.

Дагестанский юридический материал представляет собой весьма характерный вид письменных источников. Это, прежде всего, краткие по объему «договора» (къот1и), «соглашения» (рекъей) и постановления, исходящие от горских общин-джамаатов (таковыми могут быть волости, единичные села или горские городки) или от местных князей-правителей (ханов, нуцалов, уцмиев и т.д.). Что же касается более или менее пространных кодексов, то они попадаются в руки представителей современной науки довольно редко, особенно те, что относятся ко времени ранее XVIIIв.

Упомянем в поднятом тут аспекте  о существовании в Дагестане местной по происхождению официальной переписки (послания горских князей, религиозных вождей, отдельных общин и т.д.) и о текущей   документации, что составлены были в прошлые столетия на восточных языках. Из таких текстов  можно уловить, а это важно: как именно и в каких реально масштабах проводились в жизнь дагестанских горцев те или иные юридические соглашения,  договора, постановления и правовые кодексы, которые были приняты их предками. Дают названные здесь разновидности переписки и текущей документации ценные сведения также и о том: как конкретно организованы были и функционировали, к примеру, суд, административно-политическое устройство и социальная структура  в пределах той или иной восточнокавказской общины или в каком-либо определенном  княжестве.

Первой задачей, встающей перед исследователем, который углубился в изучение обычного права  Дагестана, является – как не странно – правильное понимание содержания юридического текста, на котором концентрирует он свое внимание в данный конкретный момент, текста написанного на каком-либо восточном языке. Дело в том, что тексты названной категории (это прежде всего договора, соглашения и постановления  по тем или иным вопросам государственного и уголовного права) дошли до нас по большей части в копиях XVIII – XXвв., а следовательно с техническими ошибками (описки, пропуски и т.п.), которые допустил тот или иной переписчик. Нельзя здесь также не отметить, что указанная группа дагестанских текстов была изначально составлена на языках совсем не тех племен и народов, для исполнения юридических нужд которых эти тексты предназначались, а прежде всего по-арабски и по-русски. На данное обстоятельство специально обращается  нами внимание по той простой причине, что указанные языки представляют собой орудия высокоразвитых цивилизаций Евразии и мусульманского Востока. Это же,  в свою очередь, может подвести кавказоведа наших дней к представлению о более сложном устройстве правового «поля» на изучаемом им  пространстве, чем  было это в реальной жизни.

 Следует, видимо, указать здесь и на то, что дагестанский пласт письменного материала   донес до науки сегодняшних дней особо старые, по меркам Северного Кавказа, образцы горской речи, зафиксированные арабскими буквами[3]. Это обстоятельство наводит, в свою очередь, на не бесполезные, думается, мысли. Дело в том, что упомянутый материал (так называемый аджам) заставляет  полагать, относительно дагестанского речевого стиля (подразумевается здесь, в первую очередь, построение предложений), что он отличался, причем довольно сильно, от стиля арабского, даже средневекового, и от стиля русского. Понятно, что указанное обстоятельство, как и забвение к настоящему времени определенной части местного словарного фонда, особенно социально-административно-политической и юридической терминологии, значительно затрудняет работу специалиста, который занят изучением обычного права этнических дагестанцев.

Непростым моментом для современного ученого является также деятельность его на поприще отождествления арабской, тюркской, русской, грузинской и западноевропейской терминологии (встречаемой в изучаемых им текстах) с дагестанскими терминологическими реалиями. Речь тут идет, прежде всего, о раскрытии реальной семантики того или иного юридического термина, - по текстовому происхождению своему русского, к примеру, или западноевропейского, арабского или же тюркского, - зафиксированного в материале, который служит ему объектом исследования. Это же касается, кстати, и аналитической работы над социально-административными, судебными и, несомненно, иными терминами, упоминаемыми в письменном источнике, несущем информацию об определенном этнополитическом объединении.

Обращаем внимание на сказанное по той причине, что незнание дагестанских языков  (их старых форм), в том числе их лексического фонда, ведет на практике к довольно неприятным результатам. К числу последних относится: либо относительно плохое понимание отдельных абзацев внутри местных юридических текстов, либо фактическое непонимание большей части содержания последних.    

Опыт работы над дагестанскими памятниками обычного права, записанными на восточных языках, показал, что (наряду с использованием положений названных выше) переводчику трудно будет  здесь обходиться  без частого привлечения той или иной местной устной традиции, говорящей о преступлениях, наказаниях, суде  и т.д. Последняя же, как известно, донесена до нас людьми, которые посещали Северный Кавказ в XVIII в., а особенно в XIX - начале XX вв.; прежде всего речь идет тут о представителях России, писавших преимущественно по-русски. Вместе с тем, однако, опора только лишь на устный  материал, зафиксированный на бумаге лицами указанной категории, без постоянного привлечения дагестанских текстов на восточных языках, очень даже может привести самого вдумчивого исследователя к неверным выводам.

В   I-II тыс. н.э. дагестанцы находились временами под сильным и многосторонним влиянием тех или иных могущественных иноземных держав прошлого, которые имели достаточно развитую для своего времени культуру, в том числе правовую. Естественно, что последняя не могла не оставить своего следа на тех конкретных формах обычного права, которые действовали в Дагестане к концу XIX-го столетия. Происходило же это, понятно, под воздействием  экономических, военных и иных факторов, оказывавших влияние со стороны и  затрагивавших, таким образом, племена и народы, которые обитали на склонах Главного Кавказского хребта, а также на их отрогах. Соответственно встает тут (в качестве особо важной) вторая задача, а именно -  «очищение», если так можно выразиться, известного к настоящему времени традиционного права дагестанцев от элементов чужеземных и выделение, таким образом, в нем элементов оригинальности. Подразумевает же под собой эта работа постепенное выявление и последующее вычленение, из существующего на конец XIXв. правового комплекса, ряда напластований - шариатских, арийско-языческих (наследие этнополитических контактов II-I тыс. до н.э.),  монгольско-языческих (сформированных, отметим, под китайским влиянием), христианских,  иудейских, зороастрийских и иных, то есть фактическое продолжение  той трудоемкой работы, которую проводил в свое время М.М. Ковалевский.[4] В этом я вижу  суть второй задачи.

Для названных здесь  действий в отношении  норм обычного права, кстати, весьма не простых по технике исполнения, большую ценность имеют, опять же, материалы дагестанского происхождения. Ведь они дошли до наших дней в виде юридических текстов, записанных в местах их реального функционирования несколько веков тому  назад,  правда, на чужом (арабском) языке, причем  впервые это имело место в дагестанских горах, следует отметить, в далекую от нас домонгольскую эпоху. Юридические же памятники из других регионов Северного Кавказа, доступные современной науке, существуют в гораздо более поздних записях  (преимущественно XIX в.н.э.), принадлежащих руке лиц связанных в массе своей с чужеземными военно-административными машинами той исторической эпохи, когда Российская империя пыталась продвигаться на юг.

Выше мы касались уже проблемы методики научного подхода к изучению обычного права бытовавшего в Дагестане в прошлые столетия. Обратим тут внимание еще и на следующий момент: как известно, многолетняя, регулярная военная деятельность небольшой этно-политической общности, ведомая против хорошо организованного сильного государства, порождает  среди представителей  элиты, возглавляющей такую общность, весьма специфический тип людей. Они представляют собой категорию лиц знающих:  о возможности применения в отношении себя различных хитростей, уловок и провокаций, и, одновременно, понимающих быстро последние, то есть хитрости, уловки и провокации, исходящие с враждебной стороны. Данное,  объективно формировавшееся, обстоятельство должна была, понятно, подкреплять и традиция изучения сочинений о государственном управлении и военном деле, созданных на территории какой-либо древней цивилизации.

В Дагестане, сохранили, кстати, особенно большое количество письменного материала по обычному праву дошамилевский эпохи) видели скрытую «политику» за научной по форме деятельностью русских военных и гражданских лиц, выступавших тогда в качестве собирателей древних обычаев и правовых норм. Ведь на собственном историческом опыте, а также вследствие изучения научных трудов созданных на мусульманском Востоке, наиболее прозорливые и умные из числа аварцев (как и из других горцев Дагестана) уже давно ясно поняли негативную роль адатов – системы местного обычного права. Впервые это имело место, кажется, в начале XVIIIв., в условиях известного историкам фундаментального ослабления Сефевидской державы, когда коренное население Восточного Кавказа становилось на путь борьбы с иранско-шиитской властью в регионе и нуждалось в объединении своих материальных и людских ресурсов, в их мобилизации.  

  Газимухаммад   имам Дагестана и Чечни, которого считали на Кавказе непримиримым борцом против «различных обрядов, связанных с мерзким обычным правом», написал на арабском языке  следующие стихи:

«Таблицы с записью норм обычного права – собрания трудов поклонников сатаны…

Если человек, придерживающийся обычного права, будет и ныне считаться равным шариатисту,

то значит это, что в нашей среде нет разницы между праведником и нечестивцем»[5].

Это Газимухаммад, которого земляки именовали «саблей, обнаженной против людей заблудших», создал по-арабски, напомним, известное кавказоведам произведение  Бурхан ала иртидад урафа Дагистан  («Аргумент [доказывающий] отступничество старейшин-судей Дагестана»[6], направленное против функционирования обычного права в горском обществе и деятельности тех горских старейшин, которые судили и рядили на основании норм последнего.

По отмеченной же причине ярыми врагами обычного права-адатов показали себя и последующие кавказские имамы. Так, в 1833г. второй имам Хамзат «побуждал», как известно, население нынешнего Гунибского района (РД) «принять шариат», а когда он и его мюриды встретили этому сильное сопротивление в гунибском-андалальском сел. Ругуджа, то «было убито» имамом «около пятидесяти человек из числа ругуджинских» нобилей (аристократов-дворян) «и лиц судивших по адатам»[7]. Примерно также относилась к обычному праву, в различных его вариациях, и подавляющая масса простого народа, которая в указанном юридическом явлении видела, вдобавок к сказанному, еще и средство обеспечивающее сохранение древних привилегий местной знати. Ведь недаром умные люди Дагестана считали во 2-й половине XIXв., что если брать во внимание  дагестанских князей («победоносные правители») и  аристократов XVIII - начала XIXвв., «то они», нельзя не отметить, «давали ход обычному праву и [нерелигиозному] суду-диван», а вот шариат «эта знать вводить не разрешала».[8]

Одновременно, дагестанский народ, как и значительное количество иных коренных жителей Восточного Кавказа, рассматривал адат как зловредное средство, разжигающее распри в местной среде. Здесь нельзя, по-видимому, не вспомнить, что даже российские служащие, причем из потомственных христиан, отмечали, после окончания Кавказской войны, что в результате внедрения царскими властями на Кавказе обычного права «умножились» там «воровство, убийства, увоз женщин»[9], то есть похищение их. Одним словом, к концу XIX - началу ХХвв. для многих чиновных лиц, служивших тогда в пределах Кавказа, стало  очевидным, что главным итогом борьбы Империи за возрождение в регионе (на территории Дагестанской области в том числе) обычного права оказалась, в конце концов, «общая деморализация» воцарившаяся тут среди населения[10]. Известный же ученый М.М. Ковалевский, кстати, прекрасный знаток западноевропейского прошлого и, одновременно, один из крупнейших кавказоведов Х1Х - начала ХХвв., писал, (в 1890г.) на страницах своего фундаментального научного труда Закон и обычай на Кавказе, что «точное применение правил народного адата», то есть обычного права, «является» откровенным «препятствием к поддержанию внутреннего порядка и спокойствия в едва замиренном» русскими Кавказском «крае»[11].

Уже в Х1Хв. благодаря обстоятельным трудам российских ученых, прежде всего А.В. Комарова, Ф.И. Леонтовича и М.М. Ковалевского, кавказоведение получило достаточно ясное представление об обычном праве дагестанцев. Вместе с тем, однако, объективные обстоятельства – источники находившиеся тогда под рукой, это в первую очередь, и, видимо, методика применявшаяся при исследованиях, – не позволили разрешить с убедительностью одну весьма важную задачу. Это – рассмотрение и анализ названного права в его развитии, начиная с максимально ранних времен.  Подразумевается же тут самый  серьезный   учет хронологического фактора и, соответственно, связанных с ним, изменяющихся время от времени влияний: геополитических, культурно-религиозных, этнических и каких-либо других по характеру.

Письменные и иные по происхождению источники дают возможность получать представление о нормах права имевших хождение на территории Дагестана в сасанидскую  эпоху и ранее. В данной работе, однако -  на нынешнем уровне разработки проблемы, видится целесообразным ограничить процесс исследования конкретно-юридическими особо древними текстами составленными в регионе исконного проживания этнических дагестанцев; записаны они в пределах XII-XVвв., по традиции – на  арабском языке. Дело здесь в том, к примеру, что  мудрые люди заметили еще в раннем средневековье, что «варвары» имевшие, понятно, свои обычаи и правовые нормы в устной форме, получив – при помощи «цивилизованных» людей[12], - право уже в письменном виде, выходили теперь на новый, более высокий исторический уровень. Так, известно, что знатный галло-римлянин «упрекал» в Vв. своего знатного же земляка за то, что тот помог германоязычным бургундам записать на латыни свою «правду» -  (на базе племенного обычного права, но с учетом тут положений высокоразвитого римского права и указов бургундских королей) - и через это еще больше возвыситься  на занятой ими территории юго-восточной Галлии[13],  соответствующей частям современной Франции и Швейцарии.

Вторжение арабо-мусульманских войск на территорию этнических дагестанцев, где уже существовали государства и имелись, понятно, сословия и административные структуры, произошло в VIIв. По прошествии же нескольких десятилетий  (в VIIIв.) имело место уже подчинение их - по религии своей язычников, маздеистов, христиан и, не исключено, иудеев, - власти омеядского Халифата, причем господство этого могучего мусульманского государства продолжалось затем над ними в течение еще нескольких десятилетий. Соответственно можно предполагать, что уже в VII-VIIIвв. обращались с ислам какие-то небольшие части дагестанцев. Принятие же мусульманской религии целыми  общинами их, а тем более - государствами, происходило в пределах X-XIIвв., а также в более позднее время[14].

С другой стороны – в свете вопросов, которые поднимаются в данном  докладе, отметить следует, что наиболее древние, причем в рамках всего Восточного (мусульманского) и Северного Кавказа, и уже этим крайне интересные памятники местного права, сохранившиеся в письменной (это очень важно) форме, обнаруживаются современной наукой на землях аварцев, лакцев и отчасти даргинцев – в пределах относительно крупного и сильного государства Сарир, существовавшего в регионе со времен Сасанидов (III-VIIвв. н.э.) и это как минимум.  

    Опубликованные в настоящее время ценные источники в том числе томе : знаменитой Антологии права народов Дагестана, причем нескольких видов, зафиксированные в XVIII-XIXвв., предоставляют широкому кругу современных исследователей возможность для обозрения и анализа правовых порядков имевших место в Дагестане примерно 3-2 сотни лет тому назад. Вместе с тем, однако, старейшие писаные памятники обычного права,  действовавшие в «Стране гор», позволяют правоведу пойти тут гораздо глубже, ибо они датируются  временем более ранним, а именно – примерно XII-XIIIвв.     

Из доступных современной науке юридических текстов в лаборатории обычного права ДГУ, составленных на территории проживания этнических дагестанцев XII – XVвв., а также из иных памятников дагестанского права, уловить можно несколько общих моментов.

Так, к примеру, дагестанцы доисламской и раннеисламской эпох, особенно обитатели страны соответствующей бассейну Сулака, находясь на стадии государственности, состояли из четырех основных групп: из потомственных аристократов (нуцияв, цуму, талхъан, и т.д.), из свободных простолюдинов (они именовались по названию своей «славной» общины-родины, в связи, с чем нельзя не напомнить, что во II тыс. до н.э. практически также обстояло дело и в Двуречье – к примеру, термин «ассириец» имел тогда значение «свободный» житель г. Ассур//Ашшур, без какого-либо «этнического оттенка»)[15], из «изгоев» – пришельцев из других горских же селений (апараг) и из рабов (лагъ; термин идущий, скорее всего, от сармато-аланской эпохи).  Знало данное общество также  и торговцев, к примеру – торговцев иноземными тканями (базарган-?). При всем этом, однако, оно содержало в себе и элементы общественного строя опиравшегося на кровное родство, существование которого поддерживалось фактом действенной роли родственников при регулировании ряда правовых вопросов.

  К числу юридических положений Дагестана,  относится (в сфере государственного права) факт исполнения князьями-правителями функций регуляторов и даже организаторов отдельных сторон  жизни местных горцев. (Бежитские адаты- …… До времени Шамиля обращались в трудных делах к Аварским и Кази-Кумухским ханам, которые и уми­ротворяли их (т. е. например, к Сурхай-Хану и Умма-хану аварским, Агалар-Хану Кази-Кумухскому, а также к Елисуйскому Даниэлю Султану).

      Это проявлялось, к примеру,  в области хозяйства - налоговая политика названных князей практически обязывала подданных заниматься земледелием (выращиванием ржи, ячменя, и, может быть, пшеницы и бобов), разведением крупного рогатого скота, держать лошадей, иметь в своей среде овцеводов, а кое-где и охотников.  

Из   арабоязычных соглашений и «договоров» отдельных общин, члены которых были обязаны вносить коллективно экстраординарные налоги правителям территорий и выходить по тревоге, под угрозой наказания штрафом (кстати, по законам Канута, «если кто слышит поднятую тревогу и оставляет ее без внимания, то путь» он «расплатиться за» это перед высшей властью),[16] видно, думается, что выступали они обычно в статусе маленького по территории автономного государства, как бы античного полиса.     

 Вытекает же из названных текстов   примерно следующее:

а) В политических, если так можно выразиться,  отношениях горских мусульманских общин Сулакского бассейна («племенных» и соседских) - кстати, обладавших традиционно значительной автономией - с другими такими же общинами или с соседними князьями, приверженцами исламской веры, использовался, в качестве гаранта коллективной верности договору (со стороны какой-либо общины), институт штрафов натурой.  

 б) Существовало в тогдашнем Дагестане понятие ответственности каждого отдельно взятого члена той или иной горской общины – социально-политического учреждения похожего, как уже отмечалось, по отдельным своим параметрам на древний полис, - за  нарушение им (общинником) договора, заключенного его родиной с какой-либо другой общиной. Обеспечивалась же эта ответственность возможностью произвести тут наказание всей общины за неправильные действия одного ее члена - наложением на нее штрафа, равного обычно одной сотне овец  

 Таким образом правовые представления дагестанских горцев раннеисламской эпохи соглашались с возможностью применения сверху репрессий в отношении того или иного сплоченного изнутри мусульманского коллектива – за преступление, которое совершил один из его членов (данный подход к юридической ситуации считался приемлемым, как известно, во многих «цивилизованных» государствах, причем со времен глубокой древности, и даже в Российской империи Х1Хв.), но был известен дагестанцам вышеуказанного времени, однако, и иной подход. Согласно нему штраф натурой   налагался  на самого нарушителя вышеназванного межобщинного договора. Последний вариант наказания имел место в условиях, по-видимому, большего, чем-то было прежде, развития в дагестанских горах государственности и индивидуальности, отхода общества от особо примитивных форм жизни, от не совсем  справедливого принципа коллективной ответственности.

в) Общины этнических дагестанцев, обитавших в названном выше речном бассейне, состоя в «крепких договорах» с соседями, наказывали штрафом, как уже отмечалось, тех горских общинников, которые  нарушали соглашения об оказании помощи союзниками своей родины; в данной связи любопытно, что в иранском доисламском праве «неоказание помощи» расценивалось как «строго» наказуемое явление[17]. Согласно дагестанским нормам XIVв., которые, отметим, имеют параллели в англо-датских королевских законах Х1в.[18], горцы требовали тут от нарушителей одного хорошего быка, но в более  раннее время, в XII-XIIIвв., поступали они несколько иначе, по крайней мере в отдельных местах. Так, в древнем Кумухе, который, кстати, состоял тогда из трех (как минимум) «племенных» кварталов (мах1ла), общинные власти, расценивая невыход на помощь союзникам как «преступление» (бунагь -пехлевийское винагь «преступление; поступок», срав. русское вина)[19], налагали:   одного быка на нарушителя межобщинного (даже в форме «межквартального») договора о взаимной помощи, если последний являлся в местном войске пехотинцем;

 или же налагали они тут одну лошадь – если таковым, то есть нарушителем договора названного рода, оказывался кавалерист.

В этом подходе горских законодателей к вопросу деления военных на категории можно видеть, кстати, след прямого влияния шариата на порядки, существовавшие в тогдашнем Дагестане: дело в том, что согласно мусульманскому праву,  значимость кавалериста втрое или, как минимум, вдвое выше значимости пехотинца, что выражается, к примеру, в доле военной добычи, которая причитается им[20]. Небезынтересным будет здесь отметить также и то, что данный шариатский подход к вопросу соотношения между кавалеристом и пехотинцем,  которому старались следовать жизни в своей  кумухцы XII-XIII вв. – потомственные обитатели ведущего газийского центра горного Дагестана, имеет параллели в римском праве. Мало того, как полагают некоторые авторитетные ориенталисты, вероятно, он даже происходит из текста последнего[21].

г) Не допускалось длительное («более чем на семь дней») пребывание члена одной горской общины Дагестана внутри территории другой, даже  расположенной рядом общины, а делалось это через угрозу наложения на указанное лицо большого штрафа - изъятия у него всего наследственного земельного участка. Дело в том, что это обстоятельство, как правильно мыслили дагестанские законотворцы, могло способствовать, к примеру, вербовке такого человека – склонного уходить надолго из родных мест, - чужаками и превращению   его ими в своего агента[22]. С другой же стороны – небезынтересным будет отметить здесь и то, что в Сибири еще в XVIII в. запрещалось «туземцам» ездить по окрестным стойбищам, даже в пределах территории своего рода, без разрешения на то полученного от старшины.

В доисламскую и раннеисламскую эпохи многовековой истории Дагестана местное обычное право имело несколько источников своего влияния, своей значимости. Это были:

во-первых, власть (авар. кверщел букв. «то, до чего доходит рука», срав. латинское «власть» manus букв. «рука, кулак») «племени», структуры опиравшейся на реальное или сфальсифицированное кровное родство (в форме происхождения соплеменников от какого-либо патриарха), которой обязаны были подчиняться – под угрозой изгнания - все его члены, единоплеменники;

во-вторых, власть территориальной общины, состоявшей из простолюдинов «равных между собой по статусу» или же (особенно в более позднее время) из простолюдинов и нобилей, – власть социально-политического института дагестанских гор похожего во многом на античный полис - которая могла быть представленной в реальной жизни либо одним компактным населенным пунктом (селением, может быть – сельским кварталом, сформировавшимся на базе отдельного «племени» или маленькой деревушки), либо небольшой волостью, состоящей из нескольких таких компактных пунктов;

в третьих, власть князя-правителя, под чьим наследственным по форме управлением находилась одна какая-либо горская волость или несколько таких волостей;

в четвертых, но это было только во второй из названных здесь эпох, источником права служила божественная власть изложенная в тексте Корана и разъясненная затем в книгах мусульманских ученых, которые читали и переписывали дагестанцы XIII-XVвв.

Конкретный анализ дагестанских правовых норм, зафиксированных на арабском языке в пределах XII-XVвв., показал, местное право, которое имело тогда хождение в тех или иных частях Дагестана, опиралось – в качестве источника, - как на искони дагестанскую, в конечном счете может быть языческую традицию, понятно, что устную, так и на законы более  развитых народов мира, которые доступны были этническим дагестанцам в двух главных формах – в письменной и устной.

Горские «племена», общины и князья, жившие в названные эпохи, вступали в соответствующие соглашения между собой и, в конце концов, принимали, как мы видели, небезынтересные юридические решения, которые должны были регулировать определенные сферы общественной жизни, относимые современной наукой к государственному и уголовному праву. Они имели, что важно, соответствующие их статусу возможности и силы, материальные и нематериальные – «духовные»,  для наказания нарушителей их воли и сохранения, таким образом, необходимого порядка.

В пределах Южного Дагестана, где в первую очередь произошла официальная  относительно прочная исламизация населения - речь идет здесь о территории всего Северо-восточного Кавказа – и куда заселилось значительное, отметим, количество восточных мусульман (являвшихся для восточнокавказского региона элементом этнически чуждым), получил, вероятно, еще в домонгольскую эпоху, большое распространение шариат. Имело же место это явление, что важно для нас, и в таких сферах, как государственное и уголовное право. Так,  об одном из лезгистанских князей XIVв. сказано в достоверном источнике, что он «следует светлейшему шариату» и, соответственно, повинности положеные ему  представляют тут собой «харадж – с земель, джизью – зиммиев [т.е. христиан и иудеев],   закят – с мусульман»[23]. Может быть именно по этой причине не дошло из Южного Дагестана, давно исламизированного и относительно культурного, юридических текстов местного происхождения – записей южнодагестанского обычного права, датируемых временем более ранним, чем XVIII.

 Дагестанские древние законотворцы знали, как видно, правовые нормы разных культурных народов и в том числе арабов, и творчески использовали их в своей деятельности, которая строилась, что важно, с учетом тех или иных дагестанских реалий – специфики того времени, когда  творили они на поприще юриспруденции.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


[1] Об этом см., к примеру, Каталог рукописей ИИЯЛ, вып. I; Шихсаидов А.Р., Тагирова Н.А., Гаджиева Д.Х. Арабская рукописная книга в Дагестане. Махачкала, 2001.

[2] Ал-Карахи М-Т. Блеск дагестанских сабель в некоторых шамилевских битвах / пер. и коммент. Т. Айтберова. Ч.I. Махачкала, 1990, С 17.

[3] Айтберов Т.М. Аваро-арабская надпись из селения Корода (XIII-XIVвв.). // «Эпиграфика Востока». Т. XXIII. Л., 1985, С79-81.

[4] Ковалевский М.М. Закон и обычай на Кавказе. Т. 1-2. М., 1890 (т. 1, С 83-290; т.2, С 276-278, 285-292);  Калоев Б.А.  Ковалевский М.М. и его исследования горских народов Кавказа . М., 1979, С 54-148.

[5] Хайдарбек Геничутлинский. Историко-биографические и исторические очерки/пер. Т.М. Айтберова. Махачкала, 1992, С 58, 59.

[6] Ал-Карахи. Блеск сабель, ч. 1,  С19, 20.

[7] Геничутлинский. Указ. раб., С 67,68.

[8] Он же. Указ. раб., С 58.

[9] Эсадзе С Историческая записка об управлении Кавказом. Т.1. Тифлис, 1907, С 194.

[10] Там же.

[11] Ковалевский. Закон и обычай, т.1, С 280.

[12] Лебек С Происхождение франков (V-IX века). Ч. I. М., 1993, С 34, 35.

[13] Он же. Указ. раб., С 34, 57, 114.

[14] Магомедов Р.М., Магомедов А.Р. История Дагестана. Махачкала, 1994, С 48-59, 71, 72, 99, 100; Гаджиев М.Г., Давудов О.М., Шихсаидов А.Р. История Дагестана с древнейших времен до конца XVв. Махачкала, 1996, С 200-232, 334-348.

[15] История древнего Востока: Ч.II. М., С 112.

[16] Томсинов. Хрестоматия, С 318.

[17] Периханян. Общество и право, С 251.

[18] Томсинов. Хрестоматия, С 318.

[19] Периханян. Общество и право, С 247.

[20] Об этом см. Петрушевский. Ислам, С 25, 83.

[21] Бартольд. Ислам, С 110.

[22] Одной из главных причин к исключению того или иного человека из состава общины – сельской, квартальной или тухумной – являлась на территории Дагестана «передача изгоняемым членом» посторонним людям «содержания секретных постановлений, принятых на общей сходке» (см. Ковалевский. Родовой быт, С 272).

[23] А.Р. Шихсаидов и др. Дагестанские сочинения, С 117.