Право/5. Уголовное право и криминология

Попов В.С., к.ю.н.

Костанайский филиал «Челябинский государственный университет», Казахстан

Некоторые новации в современном уголовном праве

и их криминологические и иные основы

В аксиологическом плане уголовное право ныне пребывает не в лучшем положении. Неблагополучное его состояние и в научно-исследовательской среде и в правоприменительной сфере усматривается всё более отчётливо, открываясь в самых разных аспектах. Действующая система уголовного права в современных условиях «не способна реализовать декларированные цели (изначально определяемые в криминологии – авт.), что во многих странах откровенно определяется как кризис уголовной юстиции» [4, с. 31]. Цели уголовного права – нормативно сформулированные в уголовном законе постановкой для него задач – «сокращение преступности путём частной и общей превенции», защита от преступных посягательств, органично соединённые с соблюдением при этом «социальной справедливости», оказываются «в принципе недостижимы» [1, с. 102]. В целом проблема идентифицируется констатацией качественного понижения действенности уголовного права: в гражданском праве применительно к физическому лицу такое положение обозначается понятием ограниченной дееспособности – стабильно подтверждаемой практикой его применения.

Преодоление критического неблагополучия с начального этапа пошло по пути ситуативного корректирования отдельных положений уголовного права. Вступление на этот путь лишь отчасти связано с декларируемой недопустимостью отказа от соблюдения принципа преемственности: и в уголовном праве и в криминологии. Ибо на самом деле качественно новых доктрин не имелось, то есть альтернативы не было. О чём свидетельствуют принятые (в 1997 г. и в 1998 г. соответственно) УК РФ и УК РК – весьма схожие структурно, институционально и др. с УК РСФСР и УК КазССР. Затянувшееся в связи с этим, в том числе, следование по эволюционному пути с регулярным внедрением новаций – не всегда сопряжённых как с новшествами в уголовно-процессуальном и уголовно-исполнительном праве, так и с остающимися в силе положениями новых уже УК – вызвало явление перманентного реформирования уголовного закона. В числе негативных его последствий отметим опасность перерождения такой технологии создания современного уголовного права в нескончаемое экспериментирование с ним и с системой его применения, воспринимаемое в общественном сознании как отсутствие в государстве видения векторов развития (ещё и) в данной сфере. Осознание нестабильности внедряемых: изменённых и вновь предложенных законоположений, их кратко– временности, резко снижая социальную и юридическую эффективность права, создаёт, скажем так, устойчивое представление о неустойчивости правопорядка.

Вместе с тем стратегическая (да и тактическая) безрезультативность устранения регулярно выявляемых подлинных и мнимых погрешностей в уголовном законе, восполнения недочётов и других локальных мер по его совершенствованию не могла не вызвать стремления вырваться из кругового движения. Это неизбежно должно было породить желание замены не деталей уже, а несущих конструкций системы уголовного законодательства.

Общая тенденция, вызванная в числе прочего соображениями такого рода, потребовала её реализации; её воплощение (довольно своеобразное) на постсоветском пространстве случилось в Республике Казахстан, в том числе. Действовавший в стране с 1998 г. Уголовный кодекс интенсивно подвергался поправкам и изменениям, в числе прочего в связи с принятием актов по так называемой гуманизации уголовного закона и т.п. – вполне сравнимыми с изменениями и дополнениями в действующий с 1997 г. УК РФ. В 2014 году он, наконец, заменён «новым изданием» его.

На самом деле, хотя и «отчасти», а лучше сказать, «в некотором смысле» – это всё-таки качественно новый УК РК: при условии, если данный вывод не связывать с суждениями аксиологического толка. В частности, в уголовном праве базовым теперь является понятие уголовного правонарушения. В нём «в зависимости от степени общественной опасности и наказуемости (последнее есть открытое указание на роль право-политического, как бы «в чистом виде», усмотрения законодателя – авт.)» выделяются два их вида: преступления и уголовные проступки. Категория «общественная опасность» в связи с классифицированием используется дважды: при классическом отделении преступлений от общей массы неправомерных деяний и для дополнительного выделения из полученного на первом этапе остатка – то есть из правонарушений, преступлениями не являющихся – уголовных проступков. При этом под уголовными проступками разумеются деяния, «не представляющие большой общественной опасности (так как большая общественная опасность рассматривается идентифицирующим признаком преступления – авт.)». Вместе с тем, из такого рода деяний уголовными проступками признаются лишь те, «за совершение которых предусмотрено (уголовное – авт.) наказание». Уголовные наказания за совершение деяний, большой общественной опасности не представляющих, то есть за уголовные проступки, не связаны с умалением (лишением или ограничением) личной свободы лица их совершившего. Поскольку в совокупности преступлений – также в зависимости от степени их общественной опасности – выделяются «преступления небольшой тяжести» (иначе говоря, деяния не большой общественной опасности), тогда смыслообразующим фактором становится (или остаётся лишь) «наказуемость» деяния.

Некоторая часть из не вписывающихся в стандарты установленного поведения деяний, оставаясь сущностно ординарными проступками, тем не менее, наделяется иным криминологическим качеством – единственно посредством установления для них уголовного наказания. Вычленение отдельных деяний из совокупности проступков и обращение их в уголовные (то есть уголовно-наказуемые) проступки происходит за счёт волевых право-политических усилий. Например, так называемое мелкое хищение чужого имущества, в силу малозначительности по-прежнему «не представляющее общественной опасности» (т.е. той самой большой общественной опасности), и традиционно рассматривавшееся административным правонарушением, в новом УК РК стало правонарушением уголовным – уголовным проступком, влекущим уголовное наказание согласно санкции его ст. 187.

Налицо элементы отказа от основополагающих криминологических правил (или забвения их), отягощённых разрыванием формально-логических связей. Теперь уже не общественной опасностью (установление которой начинается с объекта посягательства, его значимости и т.д.) определяется характер не вписывающихся в стандарты поведения деяний; наоборот – как будто наказание индуцирует общественную опасность деяния (а ещё и степень её). Появляющаяся «неопределённость объекта» возможного быть нарушения «ставит субъекта в тревожное положение, когда он постоянно находится под подозрением» подпасть под произвольно вводимые уголовные запреты и санкции [2, с. 101].

Использование казахстанским законодателем установленных в УК РК наказаний в качестве основы системы юридической локации «преступление – не преступление: уголовный проступок – уголовно-ненаказуемый проступок» отражает общую тенденцию к частичному замещению криминологических основ уголовного права интеллектуально-волевыми основаниями закона, то есть правовой политикой. Иначе никак не объяснить имеющие место в действительности интенсивность и ещё более того амплитуду использования карательного инструментария относительно предупреждения преступлений и профилактики преступности в целом.

Более века тому назад высказана и мотивирована мысль – окончательно оформленная как «закон колебания кар и наград» [3, гл.9] – о том, что «степень интенсивности санкций» зависит от «культурности общества» и от наличия или отсутствия между социальными группами «антагонистической полярности» [3, с. 465]. Цивилизационная зрелость социума проявляется не то чтобы в неприятии жестоких кар, но в уклонении от таковых, и в меньшей жёсткости уголовных санкций. Тогда как наличие в обществе противоречий антагонистического характера, напротив, влечёт ужесточение уголовных наказаний (увеличивает интенсивность кар).

В этой связи следует исходить из того, что карательная практика государства должна рассматриваться не более чем индикатором уровня «культурности» общества – отнюдь не обстоятельством, её созидающим. Передовой характер национального общества определяется в первую очередь множеством внутренних показателей и их собственной, но не внешней оценкой: в т.ч. исходящей из авторитетного (правозащитного) источника. Из этого усматривается правило о недопустимости «подгонки» карательной политики под какие-то модели – хотя бы совершаемой с благой целью: стать в ряду наиболее развитых стран и т.п. Тем не менее, такое тяготение, вольное или невольное, в реально формирующей уголовное право политике наблюдается. Имеем в виду общее – в РФ и в РК – склонение к гуманизации уголовного закона: причём, невзирая на криминологические разработки (впрочем, когда таковые имеются).

Идеологическим обоснованием так называемой гуманизации уголовного права наряду с тем, что формально этим подкрепляется тезис о развитости национального общества, выставляются задачи вполне прагматические: вроде «снижения тюремного населения» и соответствующей вследствие того некоторой экономии средств. Иными словами, «гуманизация» уголовного права помимо респектабельности влечёт ещё и выгоды материальные (а то и прибыть – см. об этом в завершении).

Нельзя не обращать внимания: российское и казахстанское общество, при безусловном наличии каких-то внутренних скреп, тем не менее «грубо и зримо» терзаемы противоречивыми интересами разных составляющих её социальных слоёв, сформированных по различным критериям групп и т.п. Огульная либерализация карательной политики в обществе с несовпадением социально-экономических интересов, где значение наказания объективно стремится к возрастанию, ни разумного, ни научного (прежде всего, в социологии и криминологии) оправдания не находит.

Жёсткая карательная политика относительно лиц, допустивших нарушения уголовного закона, связываемые с терроризмом, экстремизмом и т.п. представляет собой исключение, которое подтверждает общее правило (однако это несколько обособленная тема, выходящая за формат настоящей публикации).

Ненадлежащая криминологическая обоснованность правовой политики проявляется в превознесении штрафа как вида уголовного наказания над наказаниями, связанными с тем или иным умалением личной свободы. В частности, сомнения вызывает применение штрафа как приоритетного по закону наказания за так называемые коррупционные преступления. С точки зрения криминологической очевиден провокативный характер данного вида наказания для субъектов должностных преступлений: заключающийся в уверенности правонарушителя, в осведомлённости о предоставляемой законом возможности для него «откупиться от тюрьмы».

Поскольку фактическое освобождение от уголовного наказания – адекватного объекту деяния – не добывается криминальным путём, а легально, можно сказать так, «покупается» у государства, то такой штраф по правовой сущности неизбежно сближается с налогом: в данном случае, за совершённое преступление. Всякий налог и фактически и юридически без особых затруднений может быть представлен платежом, обращающимся в предварительный сбор – за разрешение (на совершение преступления). Предположение о допустимости лицензирования таким образом (некоторых) преступлений нынешним уголовным правом вовсе не вздорно и, уж точно, не ново. Прообраз её практического осуществления являет собой торговля католической церковью индульгенциями. Любой грех – а ведь всякое преступление в метафизическом плане это грех – тогда стало возможным отпустить (снять с себя), уплатив установленный сбор. В том числе – ещё до совершения греха.

Некоторая доля саркастичности в тезисах о мутации уголовного штрафа в налог (то есть в сбор) позволяет отчётливее увидеть контуры явления чрезвычайного – элементов коммерциализации правовой политики в целом и уголовно-правовой, в том числе.

Список использованной литературы

1. Гилинский, Я.И. Уголовное право: возможности и пределы // Гилинский Я.И. Девиантность, преступность и социальный контроль в «новом мире»: сб. ст. – СПб, 2013.

2. Исаев, И.А. Теневая сторона закона. Иррациональное в праве: монография. – М., 2013.

3. Сорокин, П.А. Преступление и кара, подвиг и награда. – М., 2006.

4. Жалинский, А.Э. Уголовное право в ожидании перемен. Теоретико-инструментальный анализ /2-е изд./ – М., 2009.

5.Уголовный кодекс Российской Федерации, ФЗ РФ № 63 от 13.06. 1996 г. // Уголовный кодекс Российской Федерации: [Текст] – М., 2015.

6.Уголовно- процессуальный кодекс Российской Федерации, ФЗ РФ № 177 от 18.12. 2001 г. // Уголовно- процессуальный кодекс Российской Федерации [Текст] – М., 2015.

7.Уголовный кодекс Республики Казахстан, Закон РК № 167 от 16.07. 1997 г. // Уголовный кодекс Республики Казахстан: [Текст] – Алматы, 2013.

8.Уголовный кодекс Республики Казахстан, Закон РК № 226 от 3.07. 2014 г. // Уголовный кодекс Республики Казахстан: [Текст] – Алматы, 2014.

9.Уголовно- процессуальный кодекс Республики Казахстан, Закон РК № 231 от 4.07. 2014 г. // Уголовно-процессуальный кодекс Республики Казахстан: [Текст] – Алматы, 2014.