Ашимханова С.А.

д.филол. н. профессор

КазНУ им. аль-Фараби

«Функции повторяемости» в романе «Путь Абая» М.О. Ауэзова

(на материале текстологического анализа)

Основные труды Заки Ахметовича Ахметова блестящего теоретика, эрудита посвящены текстологическим и историческим проблемам абаеведения и ауэзоведения, работе по стиховедению.

Для моего Учителя Заки Ахметовича Ахметова, почти во всех его работах приоритетными были, в первую очередь, жизненные и человеческие ценности в литературе. Одним из таких во многом символичных для его литературоведческой манеры является монография «Роман эпопея Мухтара Ауэзова» [1]. Для Заки Ахметовича в данной работе, как и в других исследованиях, характерно именно углубление в текст, трепетно-тщательное отношение к тексту, предполагающее возможность бесконечного диалога с автором.

В монографии «Роман эпопея Мухтара Ауэзова» представлены в отдельных фрагментах варианты различных авторских редакций текста. Впервые извлечены из ауэзовского архива ценнейшие документы, обогащающие текстологическую работу исследователя. Это некоторые страницы перевода эпопеи на русский язык, осуществленного самим писателем. К сожалению, с присущей ему скромностью, Заки Ахметович не включил в эту подборку собственный перевод (хотя и само собой напрашивался), исследователь соблюдает лишь один необходимый уровень текстологического анализа – в сопоставлении авторских русскоязычных вариантов с опубликованными, я решила восполнить этот пробел и предложить свой вариант. Такой уровень определен исследовательской установкой на экспонирование высокого качества ауэзовского перевода. Но даже поверхностное знакомство с иллюстрируемыми материалами убеждает в том, что исследовательский потенциал, в них заложенный, использован не в полной мере. Для завершающей полноты русскоязычной биографии эпопеи «Абай жолы» текстологический план исследования необходимо сопроводить оригиналом и подстрочником. Ибо ауэзовский вариант – это художественный перевод с отступлениями от собственного оригинала, а не подстрочник в привычном его понимании.

Значима постановка проблемы в монографии З.А.Ахметова: творческая история оригинального текста преломляется и в его русскоязычных переводных вариантах. В процессе исследования художественного текста, хотя бы раз переведенного на другой язык, подобную методику анализа следует определить как перспективную в принципе. На основе прокомментированных наблюдений, целенаправленный смысл приобретает история выдвинутой З.Ахметовым исследовании темы.

Повторяемость – национальная черта казахской культуры, и она нашла отражение в языке и культуре. Синонимичность ряда определений и одного и того же явления присуща и для разговорной речи, и для поэзии казахских батыров – жырау. [2]

Художественное творчество казахов детерминировано формами и отношениями действительного мира природы и человека, что нашло отражение в признании количественного и пространственного приоритета. «Числа подсказаны природой», и они были услышаны кочевниками, открыв поле для творчества, в котором – художник претворяет механизмы движения природы. Так, счет в эпопее «Путь Абая» приблизителен, когда дело касается людей и совершенно точен, когда речь идет о количестве скота. [3] В переводе на русский язык ощущается некоторое непонимание основ казахского счета и недооценка его воспроизведения.[4] Казахский счет отличается точностью природной, бытовой. В этой связи представляет интерес наблюдение человека, принадлежащего к инокультуре, который отмечает: пристрастие казахов к приблизительному счету. На вопрос: «Сколько у тебя детей?» казах редко ответит точно: «Двое, трое». Он скажет: «Э, слава аллаху, бегают тут пятеро-шестеро». Спросишь: «Сколько километров до следующего аула?», он ответит, почесав затылок: «Э, кто твои километры считал? Кто божью землю мерял?» Определения казахов всегда поэтичны: Спросишь возраст, тоже не всегда точно ответит. Скажет: «Схватил за глотку третий десяток», «одолел перевал жизни», «полпути достиг», «взобрался на вершину мудрости», «хватил за шестой десяток», «уж недалек аул семидесятилетия», «семь седьмого десятка» [5, 205]. Выделение двух способов счета: природно-бытового и человеческо-космического – выявляет характерную особенность логики и психологии казахов, которую можно определить как нерасчлененность мира природы и мира человека. Отсутствие принципа выделения себя из природного мира характеризует казахскую культуру как культуру природы. Понимание труда как ремесла удовольствия и пассивное восприятие труда характерны для кочевников. Для оседлого человека присуще понимание труда как необходимости жизнеобеспечения и отсюда восприятие активного отношения к труду. Разное понимание и отношение к труду отразилось в особенностях грамматических и синтаксических категорий в русском и казахском языках. Отношения категорий существительного как субъекта и глагола как действия нашли отражение в закреплении их как главных членов предложения (подлежащего и сказуемого) и точного места расположения в предложении: в русском языке – подлежащее стоит на первом месте, непосредственно за ним располагается сказуемое; в казахском языке – подлежащее – на первом месте в предложении, сказуемое на последнем. Стабильность расположения определенных членов предложения в строго определенных местах – свойство казахского языка.

Осмысляя социально-психологический аспект темы, исследователи настойчиво подчеркивают мотив захвата лучших земель, давая при этом морально-этическую оценку содеянного. Доказательством во всех случаях, за исключением единичных фрагментарных иллюстрации, служит текст на русском и казахском языке. В то время как полноценный текстологический анализ предполагает сопоставление оригинала, подстрочного перевода и русскоязычного варианта.

Действительно, анализируемая глава – наиболее образная и ритмически организованная в эпопее. Ее ритмическая выраженность не случайна и определена стремлением автора эпопеи с помощью механизмов памяти сконцентрировать на ней особое внимание. Расправа над Кодаром практически обусловлена стремлением рода Кунанбая захватить лучшие пастбища, но, в то же время, является скрытой формой принуждения к общности. Кунанбай никогда не говорил, как пишет М.Ауэзов, однозначно, его речи полны подтекста. В эпизоде казни Кодара и Камки действия Кунанбая продиктованы не только материальной озабоченностью, но и глубоко осознанным стремлением удержать власть.

Сохранить власть можно только тогда, когда люди представляют собой одну общую массу. Личность от группы, общества, должна быть уничтожена. Так, М.Ауэзов на историческом материале жизни известного казахского акына в сложное советское время решил актуальнейшую проблему соотношения личности и власти, личности и массы. Истинной причиной казни стала необходимость наказания за выделение индивида из общества.

В главе о казни Кодара и Камки писатель использовал, на первый взгляд, принцип контрапункта, где две темы сливаются в одну. Эти темы: захват лучших пастбищ – джайлау и управление людьми – имеют общую экспозицию, но вступают в действие с небольшими временными промежутками. Однако в повествовании присутствует скрыто третья тема: взаимоотношение власти и личности, - которая проявляется только после осознания ситуации. В переводе на русский язык заключительная реакция толпы утратила свой оригинальный ритм: «Толпа, собравшаяся для того, чтобы убить двух людей, и совершившая свое страшное дело, расходилась в разные стороны». Изменение ритмического рисунка и привело к снижению напряжения всей главы и пропало психологически оправданное напряжение всей главы, и придало психологически оправданному синтаксису бытовой оттенок. Сократив плотный ряд следующих друг за другом подчинительных предложений, заменив глаголы, передающие скорость реакции («расходились в разные стороны» вместо «вскочила на коней», «кинулась врассыпную)». Авторы перевода утратили ритм повествования, снизив впечатление от самой страшной сцены в эпопее.

«Язык бытовой, поясняющий, как серая ремарка, происходящее, - это самое чуждое для меня», - неоднократно подчеркивал писатель [8, 124].

Отделив реакцию толпы на дело рук своих от самого происшествия, М.Ауэзов сумел в двух предложениях передать психологию толпы, безрассудной и жестокой в массе.

Стремление осознать соотношение личности в обществе в эпопее М.Ауэзова является нервом перекрещения тех проблем, которые остро стояли перед писателем в его современности. В романе «Путь Абая» скрещиваются две точки зрения на творческую личность: традиционная и выраженная Абаем.

При этом М.Ауэзов придает особое значение способу народного мышления: в художественном образе одним из организующих факторов является синтез времен: прошлого, настоящего и будущего.

Ритмическое единство синтаксиса создается М.Ауэзовым посредством применения музыкального принципа контрапункта, который находит претворение в синтаксических параллелизмах и синтаксических инверсиях. Ритм синтаксических конструкций всегда точно и четко выдержан писателем и оправдан. Эпопее «Путь Абая» присуще накопление синонимов, придаточных предложений, деепричастных и причастных оборотов. Их множественность наполняет движением прозу писателя, создает параллельность явлений, одновременность действий, часто противоречащих друг другу. Амбивалентность как соединение несоединимого, взаимоотрицающего становится композиционным приемом эпопеи, повествующей о Поэте и толпе, Поэте и власти, Личности и массе – как противостоящих и далеких друг от друга начал.

М.Ауэзов, таким образом, сознательно или бессознательно применяет основные принципы контрапункта:

– соединение двух и более тем одновременно;

– соединение двух и более тем и их повторение в разных временных промежутках (главах);

– соединение двух простых тем при первоначальном изложении основной темы.

В эпопее М.Ауэзова претворены особые свойства казахского мировосприятия: бесконечная синонимичность определений находит свое выражение в точности определения всех предметов, окружающего мира. Подтверждений этому такое множество в тексте эпопеи, что тема эта должна стать предметом специального исследования в контексте истории казахской литературы и, главное, на трех уровнях анализа: оригинала и перевода в двух редакциях, ауэзовской и опубликованной (в том числе и на иностранный язык).

Литература

1. Ахметов З.А. Роман-эпопея Мухтара Ауэзова. – Алматы: 1997. – С. 286.

2. Казахский эпос. – Алматы, 1958.

3. Әуезов М. Абай жолы. Бірінші том. – Алматы, 1961.

4. Ауэзов М. Путь Абая. т. 1, - Алматы, 1982.

5. Бельгер Г. Лики слова. – Алматы, 1996.

6. Иванов В.В. Реконструкция индоевропейских слов и текстов, отражающих культ волка. Изв. АН СССР, сер. лит. и яз., 1975, т.34, №5; Древнебалканские и общеевропейские тексты о герое – убийце пса и евразийские параллели, т.34, № 4; Аюпов Н. Религиозная система древних тюрков. – Алматы, 1998.

7. Бунин И.А. Собр. соч. в 4-х т., т. 3, М., 1988.

8. Сб. Мухтар Ауэзов в воспоминаниях современников. – Алматы, 1972.

9. Байтанаев Б.А. Истоки жанра. – А-А., 1987