Филологические науки / Русский язык и литература

Д. филол. н. Ибатуллина Г.М., аспирантка СФ БГУ Огородова В.В.

Башкирский государственный университет

(Стерлитамакский филиал), Россия

Архетипический мотив дурака в образе главного героя повести Л.Н. Толстого «Казаки»

Мифопоэтические и фольклорные образы и мотивы в повести Л.Н. Толстого «Казаки», казалось бы, должны быть обстоятельно исследованными в силу значимости в произведении этнокультурных контекстов. Однако в действительности в современном литературоведении данный аспект анализа повести остается актуальным и востребованным, так как не столь часто оказывается в поле зрения толстоведов. Среди работ, анализирующих поэтику «Казаков», можно отметить исследования К.А. Нагиной [4; 5], В.И. Габдуллиной и М.С. Голосовской [2], Б.И. Бермана [1].

На наш взгляд, в художественном мире повести обнаруживается ряд универсальных мифопоэтических схем и архетипических моделей (как на уровне сюжета, так и системы образов), требующих дальнейшей художественно-смысловой реконструкции. Уже в первых эпизодах произведения мы обнаруживаем отчетливые параллели со сказочным сюжетом и традиционной фольклорной образностью. В описании трех друзей, один из которых (и именно «третий») собирается в путь, диалогически пересекаются мотивы, характерные для фольклорной персонажной триады – трех братьев, младший из которых выглядит на фоне других, более уверенных и состоятельных, неполноценным, неразумным, или, более того, простаком, глупцом, дураком. Архетипические мотивы «младшего сына» и глупца-дурака отчетливо высвечиваются в логике изображения Дмитрия Оленина, хотя образ главного героя повести не исчерпывается этими моделями. Так, не менее значим в структуре данного образа и сказочный архетип благородного «царского сына», и некоторые другие мотивы, однако детальное исследование всех составляющих образа Оленина не входит сейчас в наши задачи.

Уже в начале повести мы узнаем, что герой  Толстого, как и архетипический «младший сын», молод, чист душой, во многом простодушен и наивен, искренен в отношениях с людьми. Вместе с тем, подобно сказочным глупцам, он нередко легкомыслен, празден, совершает порой неожиданные эксцентрические поступки, лишен четких жизненных ориентиров, наделен талантами, но не способен к их полноценной реализации. В тексте произведения мотивы молодости и ряд черт, характерных для фольклорного дурака, неоднократно акцентированно проявляются на уровне словесно-речевых характеристик. «Оленин был юноша, нигде не кончивший курса, нигде не служивший, … промотавший половину своего состояния и до двадцати четырех лет еще не избравший себе никакой карьеры и никогда ничего не делавший» [7, с. 210]. Ср.: «он (дурак – Г.И., В.О.) последний, третий, самый младший брат, чаще всего устранённый от каких-либо «полезных» дел. <…> Иван-дурак или ничего не делает, или делает заведомо бесполезные, бессмысленные (иногда антиэстетические, эпатирующие других) вещи» [3, с. 226]. Заметим, что поездка Оленина с точки зрения окружающих действительно почти бессмысленна и достаточно «эпатажна»: «Но что за охота ехать на Кавказ и юнкером? Я бы полтинника не взял» [7, с. 209], – говорит персонаж, обозначенный повествователем как «высокий» и по сути приравненный к «умному» старшему брату сказки. Оленина отличали не только видимая праздность и беззаботность, но также и отсутствие прагматизма; подобно сказочному простаку, он весьма далек от какого-либо расчета и даже элементарных проявлений житейской рассудочности. С одной стороны, он абсолютно свободен: «Для него не было никаких ни физических, ни моральных оков; он все мог сделать, и ничего ему не нужно было, и ничто его не связывало. У него не было ни семьи, ни отечества, ни веры, ни нужды. Он ни во что не верил и ничего не признавал» [7, с. 210]; с другой – «наделал много глупостей…» [7, с. 213]. «Много глупостей» – это и долги портному, и позорный проигрыш г. Васильеву в карты в клубе, и униженные напрасные просьбы играть еще… Кроме того, он должен и Морелю, и Шевалье, и князю Д*** из-за попойки с цыганами, где никто не выпил больше него, и где он сумел выучить цыган новой песне (см.: [7, с. 213]). Комментируя выделенные фразы, отметим, что фольклорный дурак не только «ведет беспутный образ жизни, пропадая по кабакам» [3, с. 226], но и «является поэтом и музыкантом; в сказках подчеркивается его пение, его умение играть на чудесной дудочке или гуслях-самогудах, заставляющих плясать стадо [Там же].

Подобно фольклорному персонажу, Оленин отправляется в далекий путь, ставя при этом цели, также находящие параллели  с традиционно-сказочными мотивами двоякого рода. Во-первых, герой отправляется из родного дома в неведомый мир в «счастья пытать»: «…теперь, с выездом его из Москвы, начинается новая жизнь, в которой уже не будет больше тех ошибок, не будет раскаяния, а наверное будет одно счастие» [7, с. 211]. Во-вторых, изначальная неопределенность побудительных мотивов и целей поездки Оленина – как для окружающих, так и для него самого – актуализирует в символических контекстах произведения еще одну сказочную ситуацию: «поди туда – не знаю, куда, принеси то – не знаю, что». Герой Толстого едет не столько на реальный Кавказ, сколько в буквальном смысле в поисках «сказочного счастья» и, говоря словами Е.Н. Трубецкого, сказочного «иного царства» [7, с. 211]; движут им не разумно-осознанные мотивы, а внутренние, во многом иррациональные импульсы: с одной стороны, «смутные видения», «неясные мечты и дремоты по вечерам» [7, с. 215], с другой – «способность захотеть и сделать, способность броситься головой вниз в бездонную пропасть, не зная за что, не зная зачем» [7, с. 211]. «Открытость Дурака, – пишет А.Д. Синявский, – проявляется в том, например, что, отправляясь в путь, он сам не знает, куда идет. … Он повинуется первой пришедшей в голову (безумной) мысли и идет по совершенно неизвестному направлению, наобум. И только этот бессмысленный путь оказывается – спасительным» [6, с. 19].

Действительно, толстовский герой так же инстинктивно, сверхлогически ищет путей спасения, которые интерпретируются в нравственно-психологических контекстах произведения как пути взросления и личностного становления, обретения внутренней цельности и самодостаточности, а на уровне символико-мифологического подтекста по сути оказываются для него путями инициации. Однако детальное исследование принципов реализации архетипического сюжета инициации в «Казаках» Л.Н. Толстого остается темой другой нашей работы.

Литература

1. Берман Б.И. Сокровенный Толстой: религиозные видения и прозрения творчества Льва Николаевича. – М.: Гендальф, 1992. – 200 с.

2. Габдуллина В.И., Голосовская М.С. Природные локусы в повести Л.Н. Толстого «Казаки»: текст и контекст // Филологический анализ текста: сб. науч. ст. Вып. VI. – Барнаул, 2007. – С. 15-25.

3. Иванов В.В., Топоров В.Н. Иван дурак // Мифологический словарь / Гл. ред. Е.М. Мелетинский. – М.: Сов. энциклопедия, 1990. – С. 225-226.

4. Нагина К.А. Пустыня и лес в повести Л. Толстого «Казаки» // Известия Волгоградского государственного педагогического университета. Выпуск № 2. Том 46. – 2010. – С. 141-145.

5. Нагина К.А. Символическая многомерность сада в повести Л. Толстого «Казаки» // Известия Волгоградского государственного педагогического университета. – Выпуск № 10. Том 64. – 2011. – С. 111-115.

6. Синявский А.Д. Иван-дурак: Очерк русской народной веры. – М.: Аграф, 2001. – 464 с.

7. Толстой Л.Н. Казаки // Толстой Л.Н. Повести и рассказы. – М.: Московский рабочий, 1952. – 660 с.

8. Трубецкой Е.Н. Иное царство и его искатели в русской народной сказке // Литературная учёба. – 1990. – №2. – С. 100-118.