Асп.каф. истории
государства и права ДГУ
Для полной характеристики
государственности и права необходимо
остановиться и на судопроизводстве.
Выше мы отметили, что тяжбы
решались по шариату и по адату. По шариату, как и у других народов Дагестана, в
сельских обществах Акушинского союза разбирались «дела, касающиеся религии,
семейных отношений, завещаний, наследства и .некоторые 'гражданские иски».[1]
В условиях и родо-племенного, и
феодального строя, руководство дагестанскими общинами или их союзами для защиты
от внешнего врага или, напротив, для организации нападения на него
осуществлялось военными вождями. Занимаемый таким вождем высший военный пост
обязывал его не только отдавать соответствующие приказы, но и поддерживать
необходимый уровень воинской дисциплины.
Однако он не мог разбирать споры между членами того или иного тухума.
Внутри тухумов судебная власть и обязанности миротворческой деятельности
возлагались на самых авторитетных их представителей (главу каждого из тухумов)
либо на совет старейшин, состоящий из нескольких наиболее уважаемых членов
тухума. Надо отметить, что в Дагестане, как свидетельствуют источники, эта
обязанность, как правило, лежала все же
на совете старейшин, а глава тухума выполнял преимущественно представительские
функции.
О древних тяжбах и способах их
разрешения, впрочем, мало что известно: система формирования правовых норм, в
том виде, в каком она сохранилась в дошедших до нас источниках, основывалась на
правовых взаимоотношениях между тухумами, а не на тех, что существовали внутри
них. Каждый отдельный член тухума представлял собой физическое, но, отнюдь, не
юридическое лицо, и соответственно не являлся субъектом правовых
взаимоотношений между тухумами, оставаясь всего лишь членом своего тухума.
Именно тухум давал ему необходимую защиту, и, таким образом, сила тухума
являлась и его силой.
Конфликты членов общины в этом
случае нередко превращались в конфликты между тухумами, а внутри союзов общин –
между отдельными общинами, но никак не между индивидуумами. В судебных спорах,
в качестве юридических сторон соответственно выступали не отдельные лица, а
целые тухумы или общины. Здесь уместно задаться вопросом: каким образом, при
почти неинституциализированной центральной власти, мог осуществляться судебный
процесс?
Мировое разбирательство дел служило
преобладающим источником горских адатов. Для рассмотрения дел особой важности
или при явно неудовлетворительном их решении в Дагестане прибегали к знатокам,
приобретшим известность своей непогрешимостью, ученостью и набожностью. Такие
люди были в обществе каждого народа и их уважали. Постановленное ими решение
называется маслиатом. Повторенный затем в других подобных случаях, маслиат
присоединялся к общей массе народных обычаев и затем окончательно превращался в
адат. У всех кавказских горцев маслиат как «мировая сделка, соглашение» при
рассмотрении вопросов, не решаемых существующими нормами права, является
первичной стадией в процессе образования адатов, на что обратили внимание
многие авторы[2]. Маслиат
(мир, мировая сделка) и разбирательство дел по маслиату пользовались у горцев
таким же правом, как и адат[3].
Процессуальные обычаи
дагестанских горцев требовали, чтобы к разбирательству дел по адату суд
приступал только после «совета помириться» (маслиата). Путем маслиатского
разбирательства разрешались у горцев не только тяжбы и споры между отдельными
лицами, но и враждебные столкновения общин и целых племен. Отражением этой
ситуации являются, например, следующие типичные для Дагестана правовые нормы:
«– Если двое подрались между собой и нанесли друг другу удары, то с
того, кто нанес первый удар, взыскиваются 2 овцы.
В ином изложении читаем:
«- Кто не постарается примирить ссорящихся, а, напротив, сам примет
чью-нибудь сторону, с того взыскивать штраф сто кари хабцалдику;
- Кто же примет чью-либо сторону после поранения, с того брать
полтораста кари хабцалдику»[4].
В Дагестане повсеместно
прерогатива устанавливать подобные правовые нормы принадлежала народным собраниям
общин, их союзов и т.д.
По адатам разбирались и решались
главным образом вопросы по уголовным делам: по убийству, по ранению, по ссорам,
дракам, побоям, по увозу и изнасилованию женщин, по разврату, по воровству, по
грабежу, по поджогам, по порче чужого имущества, по потерям и находкам, а также
по гражданским спорам, не относящимся к разбирательству по шариату.
Осуществлялось судопроизводство
в Акуша-Дарго, в отличие от других союзов сельских обществ Дагестана,
постоянными судьями[5]. Ими
являлись шила халати, которые, как указывалось выше, избирались «срокам на один
год из почетнейших лиц, притом известных только фамилий». Поэтому эта сельская
верхушка не всегда считалась с нормами обычного.права, а действовала по своему
усмотрению.
Жители маленьких селений
обращались для рассмотрения и разбора спорных вопросов к шила халати одного из
соседних больших джамаатов, входящего в один и тот же союз сельских обществ.
«Иногда спорящие,- указывается в «Адатах Дагестанской области и Закатальского
округа»,—обращались для решения дел особой ваности к картам (шила халати— Д.Г.)
других селений, издавна приобретшим известность своею непогрешимостью». [6]
Кроме того, как и у других
народов Дагестана, в Акуша-Дарго существовала и особая форма судопроизводства,
известная под названием маслаат. Сущность его заключалась в том, что спорные
вопросы решались не сельскими старшинами, а специальными посредниками,
избранными самими тяжущимися.
По всем спорным вопросам, которые разбирались как шариатским, так и
судом по адату, апеллировали к акушинскому кадию. «Дела недовольных решениями
сельских кадиев, по шариату,— говорится в источнике, — окончательно разбирал и
решал акушинский кадий, он же решал окончательно и по жалобам на адатные
решения сельских картов»[7].
Разбор дела и шариатский суд, и
суд по адату производили по личному заявлению потерпевшего или истца. [8]
По доносам разоврались только такого рода действия, от которых терпит все
общество. Существовал иск прямой и по подозрению. Доказательством по адату
считались собственные признания виновного, личные показаний не менее двух
свидетелей, подтвержденные присягой (причем, женщины, как правило, в сельских
обществах союза к присяге не допускались, иди же допускались только туда, как
например, в Акушинском и Meкегинском свольныхУ обществах, когда один из свидетелей являлся
мужчиной; в таком случае две женщины считались за одного свидетеля), показания
раненого или (умирающего. вещественные доказательства, а также письменные
документы, подтвержденные присягой подписчика.
В ранних правовых памятниках
Дагестана применение присяги и соприсяжничества упоминается почти во всех
приводимых в них описаниях доказывания факта или его отрицания.
Присяга в Дагестане была двух
видов: присяга на Коране именем Аллаха и
присяга «затун-таллах»[9].
Ее большое доказательственное значение определялось религиозным представлением
о последствиях ложной клятвы.
В случае выявления ложной клятвы
(«хатун-таллах»), присягнувший обязан был развестись со своей женой и
приданное, данное им жене при заключении брака, ему не возвращалось. Он
утрачивал уважения в обществе и подвергался согласно адату определенным
наказаниям.
Между числом присягающих и
тяжестью совершенного деяния имелась прямая связь. Чем был выше размер
причиненного ущерба, тем большее количество родственников тяжущихся сторон
принимало присягу. Наибольшее количество приводимых к присяге лиц– от 12 до 60
– назначалось в делах, вызывавших кровную месть.
Институт присяжничества в
горских адатах к ХVI-ХVII вв. претерпел существенные изменения,
выразившиеся прежде всего в допущении к присяге лиц, не принадлежащих к тухуму
истца или ответчика.
Присяга и соприсяжничество
играли немаловажную роль в судебном процессе и в XIX в. Вместе с тем они уже не
являлись первостепенными для доказательства. Их значение вследствие
участившихся случаев ложных клятв, в значительной мере было поколеблено. На
смену присяге стали постепенно приходить свидетельские показания и другие
доказательства. В связи с ослаблением в результате имущественной и социальной
дифференциации в обществе, кровнородственной солидарности, институт
присягательства в XIX в. имел лишь формальное сходство с его правилами в
предшествующую эпоху. При определении виновности и назначении наказания,
взыскания первенствующее место в судебном процессе заняли свидетельские
показания, собственное признание виновного и вещественные доказательства.
Правила присяги у лакцев,
аварцев и даргинцев мало чем различались, но свидетельским показаниям
придавалось большее значение.
Основные доказательства –
показания и число свидетелей зависели от важности разбираемого дела.
Так, по особо серьезным
преступлениям, имевшим своим последствием кровомщение, требовалось не менее
четырех, а по остальным – достаточно было двух свидетелей. Их показания
считались доказательством, если свидетель был очевидцем преступления или узнал
о факте его совершения от самого ответчика.
При этом свидетели принимали
присягу в правдивости своих показаний.
Ко времени присоединения Дагестана
к России у горских народов в число соприсяжников включались родственники и с
материнской стороны. Соприсяжниками могли быть и посторонние лица, назначаемые
одним из участников процесса, – истцом или ответчиком либо иногда сельским
судом по жребию. Эти изменения свидетельствуют о коренном преобразавании
института присяжничества: ранее к соприсяжничеству допускались только ближайшие
родственники со стороны отца.
В соприсяжники и свидетели в
отдельных местностях уже допускались женщины: присяга родственников приобрела характер
лишь ручательства, что значительно снизило значение присяги как доказательства.
Это также противоречило основным принципам присяжничества в период господства
патриархально-родового строя.
Социальное и имущественное
положение лица являлось критерием, определяющим доказательственные значение его
присяги и свидетельства. Наибольшее доверие вызывали присяга и свидетельские
показания лиц, принадлежащих к социальной верхушке, и совершенно не допускались
в качестве соприсяжников рабы и рабыни.
Однако в обычном праве горцев не
было выработано отчетливой грани между присяжниками и свидетелями, так как
наряду с показаниями об известных ему фактах свидетель принимал присягу в
правдивости своих сообщений. Кроме того, вместе со свидетелем в судебном
процессе принимали участие присягатели, от которых зависело признание свидетельских
показаний достоверными.
Несомненным
доказательством преступления считалось поличное. К нему относились следы на
платье, оружии и проч. Обнаруженные у обвиняемого предметы пропажи
воспринималось как очевидное доказательство того, что их воровство совершено данным
лицом.
Свидетелей
должно было быть не менее шести. Их обязан был представить или указать сам
истец в пределах количества, обозначенного адатом. При этом свидетелями могли
быть, как правило, только местные жители. Например, в Даргинском округе их
утверждения имели преимущество против таких же показаний жителя другого селения
или общества.
В большей
части Дагестана женщины не допускались в свидетели; а там, где принимали их
показания, за них присягал муж или брат. В сельском обществе Даргинского округа
свидетелями быть не могли: малолетние, сумасшедшие; родственники истца, имеющие
интерес; должники ответчика, еще не заплатившие долг; лица, имеющие кровную
вражду к ответчику; давшие обет никогда не присягать.
Показания
умирающего или раненого, подтвержденные присягой и даже без нее, считались
несомненным доказательством преступления обвиняемого. Если истец, свидетели
отказывались утвердить присягой виновность подозреваемого, то последний
считался оправданным.
Обвиненный
присягой подвергался взысканию, предусмотренному адатом. При этом адаты
допускали и смягчение ответственности. Так, иногда он освобождался от платежа
штрафа и от него требовался только возврат истцу стоимости пропавшего.
Число
присягателей, назначаемых для оправдания или обвинения подозреваемого, было
различным – в пределах от одного до шестидесяти человек. Зависело оно от
важности дела и от стоимости иска. Самое большое число присягателей
использовалось при разборе дел по подозрению в нанесении ран. Для обвинения в
убийстве со стороны истца требовалось только половина присягателей из
установленного адатом их числа.
По фактам
воровства, поджога, потравы и т.п. число присягателей определялось, исходя из
стоимости украденного: от двух и более человек (в Цудахаре до 40 чел.). При
воровстве баранов присягатели назначались по количеству этих украденных
животных, но не свыше числа данных лиц, положенного адатом при рассмотрении дел
вообще по воровству.
Основными видами наказания по
адатам являлись: 1) выход в канлы-изтнание виновного из селения с
представлением обиженному и ближайшим его родственникам права безнаказанно
убить изгоняемого или простить его на известных условиях; 2) изгнание из
селения на определенный срок, но без предоставления обиженному права
убить изгоняемого;3) штраф в пользу
обиженного или общества. Самым тяжким преступлением считалось умышленное
убийство. Обвиненный в убийстве считался кровным врагом родственников убитого и
до .примирения подвергался кровомще-нию. Право кровомщения принадлежало не всем
родственникам убитого. Убийца мог быть убитым везде при встрече с
родственниками убитого. К разряду тяжких преступлений относилось также
воровство на мечети, мельницы, гумна и пашни. Так, по адатам Цудахарского
общества за воровство из мечети брался двойной штраф и джамаату, и
исполнителям, уворованное взыскивалось в десятикратном размере, а обвиняемый
делался кровным врагом всего джамаата, как за убийство и удалялся из общества3.
По адатам Акушинского общества за воровство из мечети взыскивалось 17 быков
джамаату, 17 быков мангущу и баруманам и 7 быков исполнителям всего союза.
В целом судопроизводство
соответствовало сложившимся социально- экономическим отношениям. Оно полностью
находилось на стороне богатой феодал из
знати, в интересах и под влиянием которой принимались нормы адата-,
являвшиеся юридическими нормами поведения, которыми должны были
руководствоваться члены общины в своей повседневной жизни.
В традиционном дагестанском
обществе взгляд на правовой статус по адатам отдельного человека, его права и
обязанности существенно отличался от современного.
В наши дни обычно считается, что
все граждане равны перед лицом закона, и если законность не нарушается, то
каждый из них обладает равными правами и обязанностями. Их объем не
возрастает, не уменьшается и не меняется по причинам его вероисповедания и
численности его рода, принадлежности его к какой-то общественной организации,
а тем более - к жителям того или иного населенного пункта - в сегодняшних
правовых ситуациях все эти детали вообще никого не интересуют (включая ответчика).
Если все же на деле влияние родства, землячества или общественного положения
очевидно проявляется на ходе и результатах юридических действий, то закон считает
это преступным нарушением, а общественное мнение - явной несправедливостью.
Точно так же нелепыми и незаконными считались бы, с точки зрения современного
права, и попытки привлечь кого-либо к ответственности (в любой форме) по
причине родства с преступником либо за преступление его подчиненного. Напротив,
законным и справедливым считается личная, индивидуальная ответственность
каждого за последствия своих деяний (равно как и личное его вознаграждение) -
попытки «разделить» ее с родственниками или односельчанами сочтут сейчас не
только незаконными и несправедливыми, но и глупыми.
Сохранившиеся до наших дней
записи адатов XVII -
XIX вв. ясно показывают,
что представление наших предков о справедливости и общественно-нормальном не
во всем совпадало с современным. Главное и существенное отличие - в самом
общепринятом тогда взгляде на человека: в общественно значимых ситуациях он
почти никогда не рассматривался как индивид, действия которого касаются только
его самого. Напротив, почти всегда он рассматривается как неотъемлемая часть
коллективного целого (часто употребляется арабское слово «агьглу») - всей
своей родни, своего сельского общества или союза, своей социальной (сословной)
группы (уздени, духовенство, беки и т. д., иногда - своей конфессии (например,
особый статус евреев в Кайта-ге).
Наиболее часты и жизненно значимы были ситуации, когда член
традиционного горского общества выступал или в роли представителя своего
тухума, или в роли представителя своего джамаата.
Похожее положение существовало у
большинства народов мира в начальные периоды древности и средневековья - у
них точно так же человек перед лицом закона выступает как представитель
(частица) какого-то исторически сложившегося коллектива (общины или сословной
группы).
Правовой взгляд на человека как
на разумного индивида, целиком и полностью лично ответственного за вес
последствия своих действий, возникал обычно лишь в итоге многовекового развития
древних и мощных цивилизаций (римское право, шариат), но законченного выражения
он достиг лишь в современном буржуазном праве - естественная опора этого в
предельном развитии индивидуализма в современной буржуазной цивилизации (здесь
коренятся и нынешние наши правовые представления). Напротив, «горское
общество» Дагестана принадлежало к типу тех традиционных обществ, где человек
выступал прежде всего как своего рода «производное» от того или иного исторически
сложившегося коллектива (сообщества), а они занимали разные ступени на
общественной лестнице.
Отличие Дагестана в том, что
большинство горцев, принадлежа к сословию свободных и полноправных узденей,
выступали одновременно в двух ролях - представителя своего тухума (т. е.
кровнородственного по своим принципам коллектива) и джамаата (т. е. соседской
общины античного типа, развивавшейся в направлении к гражданскому обществу).
Попробуем проследить обе эти общественные роли горца-общинника.
Значительную роль рядовой
общинник играл и в судебных делах. Здесь я имею в виду не личное его участие в
роли истца или ответчика, а привлечение его в роли представителя общества к вынесению
судебного решения.
Самый простой случай - это включение общинника в предусмотренную
адатом группу соприсяжников (по адату, отбор этой группы из состава тухума
ответчика, обычно, производит сторона истца). Отказ от включения в такую группу
рассматривается адатами как уклонение от важнейшей общественной обязанности -
сказать свое «да» или «нет», подкрепив это клятвой, определив тем самым и решение
суда. Вполне понятно, что такой отказ влечет за собою и наказание: «Кто
откажется дать присягу им подозреваемому или без причины откажется присягнуть
за другого, того скот не принимать в общественное стадо, и всем прекратить с
ним всякое знакомство; с того же, кто примет скот его в свое стадо или позовет
к себе в гости, брать 150 кари хабцалдику». Заметим, что уклонившийся вроде бы
преступления не совершил, ведь никакого реального вреда он не нанес! Но он
повел себя как чужой джа-маату человек, поставил себя вне общества - джамаат
ответил ему тем же, объявив бойкот. А выдержать такую изоляцию невозможно.
С другой стороны, в нелегком положении
оказывается и присягающий сородич: часто он оказывается перед выбором между
родственным долгом и истиной (с угрозой божьего наказания). Не случайно,
видимо, в Дагестане, в XIX в. появились настроения принципиально отказываться от всяких
клятв, в том числе и от судебной присяги (судьи учитывали это и делали уступку
таким зарекавшимся). Одновременно в нормах адата начинает появляться условие,
чтобы соприсяжники были не из тухума ответчика, - так им легче будет следовать
истине. Примеры можно найти в Цекобском кодексе адатов (XIX в.): в делах о клевете, доносе, судебном
подкупе соприсяжники должны быть не из тухума ответчика, а подбираются
старейшинами. Начавшийся отход от архаической традиции приблизил бы соприсягателей
к роли коллегии присяжных в обычной мировой практике...Рядовой общинник,
участвуя в адатном судопроизводстве, мог оказаться и в роли эксперта - в
кодексе адата их называют «справедливыми людьми» («раджулу-л-г1адли»). Их
подбирает судебная коллегия из числа рядовых общинников с незапятнанной
репутацией для выполнения разового поручения: в адатах названы оценка
серьезности ранения, оценка качества штрафного скота и т. п.
В общем, суд адата был
достаточно открытым, и рядовые общинники не ограничивались ролью зрителей,
широко участвуя в судебном процессе. Но еще шире и важнее было участие их в
адатном правотворчестве - отмена и исправление устаревших норм и создание
новых. Все это можно было, конечно, сделать решением джамаатского собрания. Но
многие адатные записи свидетельствуют о том, что чаще такие нормы возникали и
оформлялись в результате примирительных соглашений , роль которых, на мой
взгляд, до сих пор еще не оценена по достоинству.
Дело в том, что для юристов, наиболее привычным и предпочтительным
материалом остаются письменные источники. Если речь идет об истории традиционного
права Дагестана, то это, конечно, наши кодексы адата XVII-XIX вв., а также записи адата, начиная с XVI в., к ним примыкают записи судебных
решений, соглашения между ними и т. п.
Но существует и более глубинный
и широкий слой норм обычного права - это изустные, традиционные правила,
охватывающие без преувеличения все стороны общественной жизни и быта,
дагестанских сел - адаты в самом исконном значении этого слова.
Историки-правоведы, начиная с М. М. Ковалевского, давно обратили внимание: сбором
и систематизацией их занимались и практики-администраторы XIX в. Одним из лучших сборников таких изустных
адатов заслуженно считаются «Материалы по обычному праву даргинцев», которые
записал в с. Урахи в конце XIX в. Б. К. Далгат.
Между тем сами эти изустные
нормы, устоявшиеся и оформленные, выглядят как конечный итог неких процессов
широких и постоянных поисков, как компромиссный результат противоборства
частных или общественных интересов. Таким образом, источник их лежит еще
глубже -это многочисленные крупные и мелкие столкновения интересов,
заставлявшие искать не только конкретные решения, но и определенные,
отработанные пути и способы (алгоритмы) нахождения таких решений. Этот непрерывный
и широчайший процесс правотворчества интересен для нас, во-первых, как источник
всего традиционного горского права и, во-вторых, как реальное вовлечение
широчайших масс горцев в поиски и создание норм, регламентирующих их жизнь. К
сожалению, именно этот наиболее глубокий уровень правотворчества труднее всего
прослеживается и фиксируется - ближе всего к нему, видимо, упоминавшиеся выше
письменные соглашения между джамаатами по тем или иным конкретным вопросам
(конечно же, это капля в море).«Чего нет в источниках, того не было в истории»
- этот иронический афоризм в адрес верхоглядов-формалистов бытует среди
историков XIX в. Сожалею, что и
сегодня многие остаются в плену этого заблуждения. Если мы хотим иметь верную
картину правового сознания традиционного горского общества, то должны помнить,
что вся совокупность дошедших до нас записей и кодексов адатов - это лишь
«верхушка айсберга» (и довольно разрушенная), глубже которой лежат еще два
мощных слоя.
Между тем для горца-общинника XV-XIX вв. эта картина выглядела как раз наоборот. Более близким и
понятным для него был как раз «глубинный» слой непосредственного
правотворчества - столкновения интересов, посреднические соглашения, иногда
формализация. Обычно, когда обеим сторонам удается прийти ко взаимному соглашению,
то для них этого достаточно, если это не задевает чьих-либо интересов. Если же
дело доходит до адатного суда джамаатских старейшин, то это признак неудачи
обычного двустороннего соглашения и посредничества -стороны вынуждены
обратиться к отвлеченным общим нормам, т. е. к изустным нормам адата. И лишь в
редчайших случаях, когда решения и джамаатских старейшин, и судей вольного
общества по адату не удовлетворяют тяжущихся, те обращаются к письменным
кодексам.
Выходит, что эти кодексы,
остающиеся для наших историков главными свидетельствами по тогдашнему горскому
праву, были для самих горцев XVII в. последней инстанцией для разрешения исключительных и редких
казусов. Это видно хотя бы из того, что непримиримые истец и ответчик
допускались к «Своду заповедных законов Кайтаг-Дарго», лишь предъявив
письменное разрешение талкъана (уцмия) с его печатью, за которое полагалось
уплатить пошлину - быка! Мало того: решение «Свода» по любому вопросу было
обязательным и окончательным для всех и каждого жителя Кайтаг-Дарго: «Бек, раб,
чанка,уздень должны руководствоваться этими постановлениями». И наконец,
выигравший тяжбу обязан был уплатить чтецу «Свода» отрез дарая (шелка) или три
куруша! Вполне понятно, что непомерная пошлина сама по себе есть свидетельство
редкости и исключительности обращений к «Своду». В других кодексах неоднократно
предусматриваются предыдущие решения адата.
Итак, мы пришли к выводу, что
кадию с. Кища довольно редко приходилось открывать «Свод законов», который был
поистине заповедным.
Сельские судьи-старейшины,
видимо, тоже не были завалены обилием нерешенных дел: судя по всему, до них
доходило только то немногое, что не удавалось решить путем обычных
посреднических соглашений-маслагьата, причем это были не только мелочные, но и
самые серьезные дела. В маслагьате, на мой взгляд, самое ценное - это
отработанная, отшлифованная процедура решения, с привлечением самого широкого
круга общинников-односельчан. При этом четко отработана была очередность действий
по примирению и поискам решения, а также роль и место каждого человека (от
самых старых и уважаемых до простых людей, иногда даже подростков) в этой многоступенчатой
процедуре.
Для каждого более убедительным
является то, чему он сам был свидетелем, либо его близкие. Поэтому приведу два
случая крайне серьезных дел - двойного убийства, решенных маслагьатом.
По свидетельству гапшиминцев,
одно из них произошло в 1927 году, но не забыто, видимо, до сих пор. Два молодых
человека - один из Усиша, другой из Муги - столкнулись вблизи границы этих
двух джамаатов и нанесли друг другу смертельные раны. Причина ссоры осталась
неизвестна. Когда были обнаружены трупы, известие о случившемся достигло
обоих аулов одновременно. Конечно же, к месту происшествия устремились с двух
сторон две огромные разъяренные толпы - чуть ли не все, кто только мог ходить.
Нетрудно вообразить, что бы могло случиться при их столкновении...
Весть о трагедии почти
одновременно достигла и Акуша. И вот между сближавшимися появился верхом на
коне шейх Али-Гаджи Акушинский, за которым следовали его мюриды. Наверное,
нелегко было восьмидесятилетнему шейху мчаться вскачь по горной дороге, но он
счел себя обязанным опередить всех для того, чтобы предотвратить еще большую
трагедию. Али-Гаджи немедленно спешился и начал громко читать «Ясин»,
сознательно затягивая чтение. В такой ситуации каждый мусульманин обязан
присоединиться к молитве - люди тут же остановились. Между тем мюриды, не
теряя времени, рассредоточились таким образом, чтобы оказаться на дороге к
месту происшествия. Люди из Усиша и Муги волей-неволей втянувшись в общую
молитву, постепенно приходили в себя. Тем временем сюда подтянулась масса людей
из соседних сел, которые хорошо знали, что надо делать: тут же выделились
наиболее влиятельные, уважаемые люди, они устремились к обеим сторонам -
остальные же заполнили пространство между противостоящими. Когда шейх завершил
молитву, то первым делом велел унести оба трупа как бы для осмотра и омовения,
но скорее всего для того, чтобы убрать их с глаз, т. к. их присутствие
приводило окружающих в ужас и бешенство. Одновременно влиятельные посредники
из других сел, отыскивая среди присутствующих пострадавших двух сел, каждый
своего кунака, приступили к своей миссии: расспрашивая, обсуждая случившееся,
они предлагали возможные пути выхода из ситуации, склоняли к примирению. В
конце концов было объявлено, что все расходятся по домам, а на месте остаются
доверенные люди из этих джамаатов, которые вместе с шейхом и посредниками из
других сел отыщут общее решение - при этом оба джамаата обязались принять то,
что решат оставшиеся...
Прежде всего: ведь в обоих
случаях никто никого не упрашивал, не агитировал, не вынуждал - люди настолько
были проникнуты сознанием какого-то своего естественного, высшего долга, что
действовали почти автоматически - немедленно и вместе, причем каждый без
объяснений заранее знал, что именно должен в этой ситуации делать он, а что -
другие. За несколько минут сотни людей - мужчин и женщин, старых и молодых -
оказались там, где нужно, и каждый из них сделал то, что нужно. Глядя на то,
что происходит сейчас, трудно себе представить, что такое вообще может быть -
но ведь было же, сплошь и рядом! Как сейчас представляется, на самом-то деле
подобным внезапным и общим действиям предшествовала долгая подготовка - это
весь уклад традиционной жизни горского
джамаата, вся система понятии, в
которой с малолетства воспитывался каждый горец, то неявное, но постоянное
воздействие среды джамаата, о которой речь уже шла вначале. Чем незаметнее
такое воспитание, тем оно эффективнее - в результате же, хотя никто никому
ничего не говорит, но каждый знает, как ему действовать в тех или иных сложных
ситуациях. Сейчас бы нам такую организованность и сознание!
Безусловно, что если бы конфликт
был тогда пущен на самотек, - неизбежным итогом в обоих случаях стали бы
массовые столкновения с гибелью многих людей.
Предположим другой исход: не
допущенные до массовой драки стороны не согласились бы принять посредничество
- что тогда ? Дело решили бы по адату, в результате чего в обоих случаях они
имели бы по два изгнанных кровника (если не больше) с перспективой затянувшейся
на годы кровной вражды.
Благородные люди не сделали ни
того, ни другого - они встали на испытанный путь маслагьата, в итоге - конфликт
в обоих случаях был улажен по принципу «взаимного зачета», без всяких
джамаатских последствий для всех остальных. Иными словами, этот выбор оказался
оптимальным в сложившихся обстоятельствах.
[1]. Ковалевский. М. М Указ. соч., т. II, С. 161.
[2] См.: Леонтович
Ф.И. Адаты кавказских горцев. Одесса. Вып. I. 1898; Магомедов Р.М. Указ. соч. С.104; Гаджиева С.Ш. Кумыки. М., 1961;
Алибеков М. Адаты кумыков. Махачкала, 1927; Хашаев Х.-М.О. Кодекс законов
Умма-хана Аварского (Справедливого). М., 1948.
[3] Айтберов Т.М. Хрестоматия по истории права и
государства Дагестана в ХVII-ХIХ
вв. Ч. 1 и 2. Махачкала, 1999.
[4] Омаров А.С. Из истории права народов Дагестана. (Материалы и документы). Махачкала, 1968. С. 187-189.
[5] ЦГА РД, ф.
50, on. 1, ед. хр. 7, л. 8.
[6] ЦГАРД, ф.
50, on. 1, ед. хр. 7, л. 8.
[7] ЦГАРД, ф.
50, on. 1, ед. хр. 7, л. 8.
[8] По адатам Мугияского общества за.воровство
из мечети, помимо штрафа, сжигали дом виновного.
[9] Ковалевский М.М. Закон и обычай на Кавказе. М.,
1890. Т.1. С. 113.