Калиберда Н.В.

Днипровский национальный университет им. Олеся Гончара, Украина

Романы С. Ричардсона: смена исследовательских перспектив

Маргарет Дуди, посвятившая Ричардсону диссертацию (1965–1968 гг.), будучи сама опытным белетристом, настаивает на том, что отношение к Ричардсону и его романам дополнится и обогатится в 70-80-е гг. прошлого века, и это позволит Пэту Роджерсу утверждать, что «столетие Джонсона укоренено в столетии Ричардсона» [6, p. 5]. Литературные критики, искушённые читатели откроют для себя нового Ричардсона, отнюдь не архаичного, но модерного художника, выразительно передавшего глубинный опыт переживания реальности. И теперь монументальность и объёмность его трудов, особую системность понимания мира, свойственную «веку философов и энциклопедистов», объяснят ансамблевым типом мышления, умением в единую точку обзора вместить обилие впечатлений, картин, эмоций, нескончаемый поток рефлексии. «Писатель, обладающий таким богатством мышления, должен быть нетороплив и не может быть кратким», – уверена Дуди [2, p. 90–91].

На исходе XX века смягчится позиция критиков и в отношении излишней моралистичности произведений Ричардсона. Обеспокоенность нравственной тематикой автора уже не истолкуют как наивную ограниченность мещанина, уповающего на нормы христианской этики и врождённую чистоту морального чувства. Проницательные исследователи заметят полифоничность нравственной атмосферы «Памелы» (1740), «Клариссы» (1748) и «Чарльза Грандисона» (1753), где твёрдость моралистических представлений о добре и зле сочинителя, декларируемых в прологах к текстам, противостоит свободе действий и решений героев, порою растерявшихся, пытающихся найти путь в сложных обстоятельствах, когда порок рядится в маску добродетели, обман выдаёт себя за простоту и безыскусность, а проявление великодушия и гуманности скрывает циничную расчётливость. «Что за мир вокруг нас, чего в нём желать?» – восклицает Кларисса. – «Добро, на которое мы так уповаем, столь странно перемешано с другими чувствами, что не знаешь, к чему стремиться. Одна половина людей мучает других и сама же страдает из-за того, что способна на это» [Цит. по: 3, p. ix].

Джоселин Харрис отметит, что Ричардсон, так же, как и Поуп в «Дунсиаде», допускает, что порок и добродетель слились в некую отталкивающую форму, являя собой хаос в мире морали и разума, и, уподобившись милленаристам, он верит, что зло гнездится в сердце человека, откуда его должно изгнать. «Лечебным снадобьем, на которое полагается Ричардсон, – продолжит Харрис, – является слово, чья сила воздействия подпитывается апофеозом рациональности его времени» [4, p. 3].

Сравнив ранние, приближённые к литературе, и поздние, подлинно художественные тексты писателя, критики обнаружили, насколько не совпадает тон прямых моральных советов, комментариев Ричардсона, автора пользовавшихся успехом руководств по умению вести себя в обществе – так называемых «Vade Mecum», – адресованных юным провинциалам-мастеровым, и Ричардсона-романиста, чьи герои строптиво отстаивают собственную свободу и порою отступают от принятых в обществе правил.

Преодолевший трудности в собственной жизни, добившийся успеха, материальной независимости Ричардсон, наделив своих персонажей близкими ему характерологическими чертами, склонялся к мысли, что стремление к совершенству в профессии и этике приводит человека к открытию подлинных глубин бытия.

Маргарет Дуди в монографии о Ричардсоне (1974), ставшей своеобразным итогом её многолетнего увлечения творчеством романиста, посвятившая ему научный труд, а затем, обилие статей и очерков, расширивших рамки диссертации, назовёт сквозную тему его произведений – «природная страсть/чувство», выделит семантическое ядро текстов Ричардсона: любовь и судьбы героев, а также подскажет последующим поколениям литературных критиков пути исследования его прозы [1, p. 10].

Маргарет Дуди, а за нею и Кэрролл Флинн, увидят многогранность воссоздания стихии любви, властвующей над человеком в текстах Ричардсона, возвышающей, нравственно преображающей одних и разрушающей других. Кэрролл Флинн убеждена, что любовь ведёт персонажей Ричардсона к самосовершенствованию, испытывает их, допускает гармонию союза между мужчиной и женщиной, либо, напротив, приводит к крушению надежд и катастрофе. Следуя мнению Флинн, Ричардсон обладает особым даром понимания обыденности, осознаёт, какие угрозы она несёт неискушённой юности, и поэтому нередко обращается в своих романах к ситуациям, выходящим за рамки морали: преследованию слабых, вмешательству в их жизнь, насилию над жертвой [3, p. xii].

Ричардсон-романист искусно соединит мотивы традиционного романа-поединка влюблённых, где течение действия осложняется бегством либо похищением героини, с бытовыми деталями и прозаизмом нравоописания, напоминающими о социальном разобщении, власти денег, борьбе за обладание ими. Он также введёт в английскую литературу образы персонажей-праведников – Памелу, Клариссу, Чарльза Грандисона, и имморалистов – провинциального сквайра Б., Лавлейса, Полксфена, незаурядных, сложных, равнопривлекательных для читателя, которые в свободном выборе принимают сторону тех, кто оправдывает их нравственное ожидание.

Вовлеченность персонажей писателя в житейский поток, опыт вхождения в социум, потрясения, открытие в себе личности и её совершенствование, поиск пути преодоления трудностей и предпочитаемая автором фабульная парадигма не только свидетельствуют о ценностном потенциале литературных характеров Ричардсона, но порою дают основание исследователям выделять доминанту романной формы, где светлая патетика пасторали («Памела») сменяется мрачными красками трагедии («Кларисса»), а затем гармонизируется в возвышенном мире romance («Чарльз Грандисон») [3; 5; 7].

Литература:

1. Doody M. A Natural Passion. A Study of Novels of S. Richardson / M. Doody. – Oxford: Oxford UP, 1974. – 410 p.

2. Doody M. Samuel Richardson: Fiction and Knowledge / M. Doody // The Cambridge Companion to the Eighteenth-Century Novel / [ed. by J. Richetti]. – Cambridge: Cambridge University Press, 1996. – P. 90–119.

3. Flynn C. Samuel Richardson: A Man of Letters / C. Flynn. – Princeton, New Jercey: Princeton University Press, 1982. – 342 p.

4. Harris J. Samuel Richardson / J. Harris. – Cambridge: Cambridge University Press, 1987. – 181 p.

5. Samuel Richardson in Context / [ed. by Peter Sabor, Betty A. Schellenberg]. – Cambridge: Cambridge University Press, 2017. – 388 p.

6. Samuel Richardson. Tercentenary essays / [ed. by M. Doody, P. Sabor]. – Сambridge: Cambridge University Press, 1989. – 306 p.

7. Turner J. Richardson and His Circle / J. Turner // The Columbia History of the British Novel / [ed. by J. Richetti]. – N.Y.: Columbia University Press, 1994. – P. 73–100.